panweb line
Конструктор сайтов panweb website builder

Обновление google-карт

Полностью переписан модуль google-карт для поддержки протокола V3. Теперь не нужен API KEY.

Добавлена функция массовой загрузки адресов или координат. Вы просто вводите адреса или координаты в текстовом поле (по одной на сторке) и после подтверждения они появляются на карте.
Tue, 30 Nov 2010 20:03:18 +0400
Москва, Нововаганьковский переулок д.3 ст.1
Новосибирск, Фабричная 10-1
Суйфэньхэ, Китай
Tue, 14 Oct 2014 14:48:34 +0400
Константин
http://www.panweb.com/
Thu, 25 Dec 2014 00:02:15 +0400
panweb
Система управления веб-содержимым (Web Content Management System или WCMS) — программный комплекс, предоставляющий функции создания, редактирования, контроля и организации веб-страниц. WCMS часто используются для создания блогов, личных страниц и интернет-магазинов и нацелены на пользователей, мало знакомых с программированием.Системы управления веб-контентом начали разрабатываться с середины 90-х годов. С 2000-х рынок WCMS окончательно устоялся, на сегодня разработано более 1200 CMS.
Предоставляемые возможности[править | править вики-текст]
Использование шаблонов отображения, автоматически применяемых к новому или существующему контенту.
Простота редактирования контента благодаря визуальным редакторам. От пользователя не требуется знание языков программирования и разметки;
Расширяемость за счет установки дополнительных модулей и плагинов;
Визуализация содержимого, благодаря которой пользователь может увидеть создаваемый контент до отправки его на сайт (предварительный просмотр).
Автоматическое обновление и следование веб стандартам;
Управление документооборотом;
Единая категоризация всех видов содержимого (таксономия).
Управление пользователями с различным уровнем доступа.
Реализация[править | править вики-текст]
Чаще всего WCMS использует базу данных для хранения своих настроек и основного контента.
Многие WCMS используют кэширование, которое ускоряет их работу. Наилучшим образом подходит для сайтов с большой посещаемостью.
WCMS формирует и отображает страницу на основе шаблонов.
Администраторская панель чаще всего представляет собой веб-интерфейс, но некоторые системы используют толстого-клиента.
Открытые WCMS часто состоят из модулей и аддонов.
Конструкторы сайтов, позволяющие самостоятельно создавать, как дизайн сайта, так и его структуру, модули и наполняемый контент.
Конструкторы сайтов являются инструментами, которые позволяют создавать веб-сайты без ручного редактирования кода. Они делятся на две категории: онлайн-конструкторы: SAAS платформы, предоставляющие CMS и хостинг, обычно предназначены для пользователей, которые не имеют специальных знаний в области сайтостроения. И оффлайн-конструкторы: программное обеспечение, которое работает на компьютере, создаёт веб-страницы, которые можно затем опубликовать на любом хостинге. Последние часто считаются «программным обеспечением для веб-дизайна», а не «конструкторами сайтов».
Thu, 08 Jan 2015 02:23:28 +0400
WCMS
Формальные протоколы Центрального комитета партии социалистов-революционеров3, охватывающие период от начала сентября месяца 1917 г. до января--февраля следующего 1918 г., рисуют, в сухих и кратких отметках -- "слушали" и "постановили" -- внутреннюю жизнь общепартийного эсеровского центра в самый критический момент легального существования партии: после ликвидации Корниловского восстания4, во время быстрого роста популярности большевистской партии5, проведения ею успешного восстания для захвата власти, а затем и насильственного роспуска Учредительного собрания6.
Следует, для понимания внутренней эволюции Центрального комитета, отметить, что за отчетный период произошел IV съезд партии социалистов-революционеров7 , на котором ЦК подвергся переизбранию. Таким образом, должна быть учтена радикальная перемена в его личном составе в конце года.
Послереволюционный ЦК первого состава был избран на третьем -- Московском -- съезде партии, в мае 1917 года8. Между ним и II Таммерфорсским съездом партии9 был десятилетний перерыв, приходящийся на эпоху Столыпинской реакции10, когда партия вновь очутилась в подполье, и только за границею, в эмиграции, могла существовать открыто, издавая свои газеты и книги и собирая свои съезды. Но все эти съезды, по уставу партии, не могли иметь законодательной силы для партии как целого. Заграничная организация11 всегда рассматривалась партией как одна из местных организаций, к тому же имеющая сравнительно с другими местными организациями крупную невыгоду отрыва от родной почвы. То же обстоятельство, что партии приходилось время от времени спасать эмиграцией все, что уцелело от арестов из ее главного штаба, в ее глазах не только не перевешивало этой невыгоды, но грозило сделать ее для судеб партии особенно опасной.
Только одна Лондонская общепартийная конференция 1908 г.12 явилась исключением из этого общего правила, ибо на нее съехались делегаты русских организаций, специально приезжавшие за границу, чтобы после опять вернуться на свои боевые посты.
Длина перерыва между двумя съездами привела к тому, что майский съезд 1917 г. представлял собою совершенно своеобразную картину. Партия еще три месяца тому назад находилась в совершенно скелетообразном состоянии -- она существовала как организационное целое в виде сети немногих нелегальных групп, не имевших даже правильного, общепризнанного организационного центра. Все остальное, идейно принадлежащее к партии, представляло собою либо аморфную периферию, незаметными переходами сливающуюся с колеблющейся и неоформленной массой сочувствующих, либо такую же организационно аморфную, хотя и резко отграниченную от окружающего мира массу ссыльных, заключенных и поднадзорных. В два месяца картина резко изменилась. Появились вернувшиеся из эмиграции лидеры со своим окружением, вернулись, большею частью в родные места, потерпевшие судебные или административные кары, громко заявили о себе "бывшие эсеры", когда-то потерпевшие за принадлежность к партии, и в трудное время реакции совершенно порвавшие с нею связь, и часто вообще ушедшие от политики в частную жизнь. Из них составились первые партийные группы и комитеты, в которые затем нахлынули многочисленные новобранцы. Их прилив в партии эсеров чувствовался особенно сильно; ни одна партия не росла так неудержимо стремительно, как она. Старый, испытанный состав партии был буквально затоплен бурным потоком пришельцев.
В итоге собравшиеся на майский Московский съезд партии представляли собою не только очень пеструю массу, но и массу людей, почти совершенно не знавших друг друга. Только в течение съезда должно было происходить и происходило взаимное ознакомление, причем и ранее работавшим вместе обычно приходилось заново знакомиться друг с другом: так велик был перерыв в их личных сношениях, так много было каждым пережито совершенно индивидуально, особняком от всех других.
И это обстоятельство особенно сильно отразилось на выборах Центрального комитета, тем более что некоторые известные по прошлому работники партии не успели еще добраться до центра и кое-кого избрали в ЦК заочно.
На политической физиономии ЦК это отразилось довольно заметно. Если анализировать резолюцию съезда, обращая особенное внимание на вносимые фракционные поправки, то придется разделить съезд на три чрезвычайно неравные части. С одной стороны, не очень большое (человек в 50--60) левое крыло, чрезвычайно темпераментное и решительное; с другой -- едва заметное по своей численности, человек в 10--12, откровенно правое крыло, и на вид чрезвычайно компактный, охватывающий главную массу, от двух третей до трех четверти съезда, центр.
Однако компактность центра обусловливалась тем, что на его фракционных заседаниях предварительно устранялись, то путем майоризирования13, то путем компромисса, разногласия между правым центром и левым центром, при значительном численном преобладании второго.
В конце съезда правая его фракция совершенно замерла, и многие ее члены перекочевали в центр; эта тяга справа к приобретению "покровительственной политической окраски" была так сильна, что "центр" должен был заботиться о большей формальности своих заседаний и доступ к ним обусловил принятием некоторых принципиальных положений, в число которых входило признание платформы Циммервальдской интернациональной социалистической конференции14.
Целый ряд живших в большинстве за границею людей с крупными партийными именами (Авксентьев 15, Руднев 16, Фондаминский17, Вишняк 18 и др.), ранее резко выступавшие против Циммервальдских идей, были поставлены перед дилеммой: либо отделиться от "центральной" группы и отойти направо, либо молчаливо "сменить вехи" своей внутрипартийной ориентации. Они предпочли последнее. Однако их "обращение" осталось чисто формальным и носило характер политического маневра. В дальнейшем они действовали совершенно солидарно с "крайним правым" крылом партии.
Результатом всего создавшегося положения было то, что крайнее левое крыло партии получило в Центральном комитете только одного действительного своего представителя (М.А. Натансона19), резкою тактикою своей оказавшегося сразу в среде его на отшибе, "чужаком". Правое крыло не смогло провести в ЦК ни одного из своих явных и формальных членов, зато большое количество своих тайных друзей, "правых центровиков", предпочитавших не выступать под открытым забралом. Трех очень видных представителей правого течения -- В. Архангельского 20, Д. Розенблюма21 и М. Гендельмана22-- проводили по своему списку левые, руководясь частью (для двух отсутствовавших на съезде) их прошлым, частью -- неопределенностью съездовских выступлений.
Таким образом, ЦК, на первый взгляд казавшийся весьма гомогенным и вполне соответствующим по духу своему весьма левой равнодействующей партийного общественного мнения, на деле таковым не оказался, все время испытывая значительный правый крен. К этому присоединилось еще то обстоятельство, что частые, порою почти ежедневные собрания ЦК, при перегруженности его членов интенсивной работой бурного революционного времени, к которой скоро для некоторых его членов прибавилась еще правительственная и муниципальная работа, -- никогда не собирали полного состава членов, но едва превышали половину его численности. Этим обстоятельством окончательно завершилась и без того характерная для данного состава ЦК неустойчивость его большинства.
Постановления его заседаний нередко фактически перерешались заседанием другого состава. Твердого и единого политического руководства партии при таких условиях быть не могло. Не могла поэтому осуществляться и прочная партийная дисциплина. Мало того, внутренняя дисциплина в самом ЦК стала ослабевать, и в сентябрьских протоколах имеются резолюции, пытавшиеся чисто формально и поэтому неудачно воссоздать эту дисциплину чрезвычайно строгими, почти небывалыми в практике центральных комитетов других партий нормами, в конце концов, именно по чрезмерности своей часто остававшихся мертвой буквой и тем самым окончательно подорвавших всякую дисциплинированность партии.
Протоколы заседаний ЦК с мая по август включительно, по-видимому, в настоящее время находятся только в одном месте, -- в архиве ГПУ23. В течение этих двух заседаний24 определялась вся политика партии во время последовательной смены нескольких составов Временного правительства25, вызванных кризисами в его среде, а равным образом и советская тактика партии, протекавшая под знаком борьбы против большевизма и все более тесного союза с меньшевистской частью социал-демократии26.
По мере развертывания событий, изначальный разнобой в Центральном комитете ПСР все более фиксировался. Из прежнего эклектически компромиссного центра выделялся левый центр, вынесший из опыта шести месяцев революции заключение, что коалиция центральных партий трудовой демократии -- социалистов-революционеров и социал-демократов меньшевиков -- с партией либеральной буржуазии27 далее немыслима без окончательной дискредитации их в массах и без перехода их влияния на народ к большевикам.
С точки зрения левого центра, развиваемой В.М. Черновым и его политическими друзьями, русская революция, в качестве революции общенациональной, имеет одно чрезвычайно уязвимое место: это -- отсутствие в России устойчивой и зрелой либеральной буржуазии. Русская буржуазия, малокультурная, хищническая, слабая в творчестве, сильная уменьем эксплуатировать дешевый труд рабочего, с одной стороны, и отданного ей в жертву таможенным режимом потребителя -- с другой, до мозга костей развращена абсолютизмом, который выращивал ее в оранжерейной атмосфере покровительственной политики. Только полное внутреннее разложение упадочнической династии и окружающей ее высшей бюрократической камарильи заставило, наконец, буржуазию отшатнуться от старого режима и кое-как приспособиться к республике. Но для буржуазии русской только что окончился блаженный период военных сверхприбылей, и вступила в свои права "разруха": изношенность основного капитала, возобновлявшегося обычно за счет импортированного из-за границы оборудования, которому пути преграждены войной; прогрессирующее ухудшение, по тем же причинам, транспорта; перебои в доставке сырья и топлива; наконец, поднятое революцией самосознание рабочего, который более не желает допускать, чтобы хозяева перекладывали на его плечи все эти неудобства, сокращающие их доходы. Настает период, когда буржуазии приходится мириться с сокращением прибылей, иногда с временною убыточностью производства с целью его сохранения для лучшего будущего. Более культурная и политически дальновидная буржуазия могла бы это сделать за счет прежних сверхприбылей; но ее представителей в России -- ничтожное меньшинство, и они неспособны противостоять общему настроению своего класса. Настроение же это -- не только ярко противорабочее, но и глубоко антипатриотичное по своему существу. Большинство капиталистов склонно к сворачиванию своих предприятий и к переводу денег за границу, в нейтральные страны, для превращения в русский филиал международного спекулятивного капитала, неразборчивого в средствах и широко использующего произведенный разрыв междуевропейских коммерческих связей. Эта тяга к дезертирству толкает буржуазию на тактику открытого локаута, обостряет его отношения к рабочим и родит в последних анархические настроения, что, в свою очередь, еще более подчеркивает, усугубляет контрреволюционность промышленно-торгового мира; кадетская партия, стремящаяся раздвинуть свои ряды включением в них торгово-промышленных слоев, неизбежно настраивается по камертону этих контрреволюционных настроений.
Другой социальной опорой кадетской партии являлось земское дворянство28, относительно более прогрессивная часть русского поместного землевладения. Но так как последняя четверть века в России ознаменована все более явственными признаками грядущей аграрной революции, так как социалистические партии, откликаясь на единодушное настроение деревни, ставят своею задачею превращение всего землепользования России в трудовое крестьянское землепользование, то в дворянско-земледельческом классе, не менее буржуазии развращенном правительственными подачками и привилегиями, происходит регрессивная политическая эволюция. Боевые "союзы землевладельцев"29 проповедуют мужество отчаяния, борьбу с социализмом, месть и вражду к крестьянству, претендующему на частновладельческие земли. И это настроение отражается на кадетской партии, стремясь превратить ее прежде всего в боевую антисоциалистическую партию, говорящую свое veto прежде всего всякой радикальной аграрной реформе, в особенности же -- всякому приступу к ней до Учредительного собрания.
Являясь блестящим, профессорско-адвокатско-литераторским "штабом без армии", кадетская партия испытывает сильнейшее давление двух этих социально привилегированных групп, привыкших жить под крылышком абсолютизма, не подготовленных к атмосфере свобод, к демократии, к политическому состязанию идей, и потому все более тяготеющих к испытанному историческому якорю спасения отживающих и упадочных классов -- к диктатуре.
Наступление революции в России было катастрофою всех откровенно правых партий. У них исчезло даже мужество поднятия знамени, открытого политического существования. Партия кадетов из самой левой легальной партии неожиданно для себя превратилась, благодаря их исчезновению, в самую правую легальную партию. Но тем самым она естественно сделалась складочным местом для всего, что было когда-то правее ее. Партия кадетов не заметила, не осознала или намеренно закрыла глаза на это затопление ее рядов справа, и теперь несет все его последствия, т[о] е[сть] все более резкий отрыв от революционной демократии.
Есть еще две причины, по которым коалиция с кадетской партией стала немыслимой. Россия была при старом режиме "темницей народов", и революция разбудила ее узников -- т[ак]н[азываемые] "негосударственные национальности"30. Или законные права этих национальностей революцией будут признаны, Россия станет преобразовываться в вольно-федеративный союз равных народов, или этого не будет, и тогда у них не будет иного выхода, кроме сепаратизма. Кадетская партия, со времен самодержавия привыкшая себя чувствовать и мыслить как "государственная", т[о] е[сть] глубоко централистическая партия, не может не бороться изо всех сил против всякого шага по пути к децентрализации России, производимой по национальному признаку. Для нее это есть ослабление государственного единства. [Эсерам] надо выбрать: или союз с ищущими своей эмансипации "негосударственными" национальностями, и тогда разрыв с кадетской партией, или сохранение коалиции с кадетской партией, и тогда -- отчуждение и вражда с украинцами, белорусами, национальностями прибалтийского края, Кавказа, Башкирии, Туркестана и т. д.
Кадетская партия при самодержавии использовала все неудачи царской внешней политики, играла на струнах уязвленного патриотизма, вообще расчетливо и систематически превращалась из либерально-пацифистской партии в партию национально-либеральную, пактизирующую с империализмом, и этим завоевывающую популярность в кругах плутократии, бюрократии и дворянства. Это наследие прошлого висит тяжелою гирею на ее ногах, враждебно сталкивая ее с новыми началами внешней политики русской революции -- теми самыми началами, которые в бесконечно ослабленном, в разжиженном, разведенном розовой водицей виде провозглашаются президентом Вильсоном31. Рассчитывая незадолго до революции на дворцовый переворот, партия конституционных демократов связала себя со старым командным составом царского режима, не понимающим необходимости радикальной демократизации армии и потому все более отчуждающимся от революционизированной солдатской массы.
Это создает глубочайшее отчуждение и антагонизм между кадетской партией и советской демократией. Сохранение их коалиции в правительстве ведет лишь к их взаимной нейтрализации, т[о] е[сть] к полному параличу творческой деятельности правительства. Невозможность же никак не откликаться на неотложные вопросы жизни ведет к постоянным конфликтам внутри правительства, к частым министерским кризисам, перестройкам в его личном составе, после чего опять начинается все та же "сказка про белого бычка", создавая впечатление неустойчивости, неавторитетности власти и пустопорожности ее существования.
С этой точки зрения необходимо было признать коалиционную власть пережитым этапом революции и перейти к более однородной власти, с твердой крестьянско-рабочей, федералистической и пацифистской программой; в противном случае историческая изжитость коалиционной власти должна была, с этой точки зрения, привести к полной непопулярности и ослаблению Временного правительства, а вслед за этим -- к опасным для судеб новой России покушениям на него справа и слева -- военно-монархических заговорщиков и анархо-большевистских демагогов, для утверждения или черно-милитаристической, или красной социально-погромной диктатуры.
Левоцентровая группа ЦК когда-то, в начале революции, разделяла общераспространенное тогда увлечение личностью А.Ф. Керенского32 -- единственного человека в составе первого Временного правительства, который шел навстречу революции не упираясь, а с подлинным подъемом, энергией и искренним, хотя и несколько истерически-ходульным пафосом. Но чем дальше развивались события, тем больше в ее рядах происходила переоценка его личности. В конце концов роль его стала сводиться к балансированию между правым, национал-либеральным, и левым, социалистическим крылом правительства. Нейтрализуя то первое -- вторым, то второе -- первым, Керенский, казалось, видел свою миссию в этой "надпартийной" роли, резервируя себе роль супер-арбитра и делая себя "незаменимым" в качестве центральной оси власти. Казалось, что его более всего удовлетворяет именно такое состояние правительства и что он старается даже еще усугубить его, последовательно удаляя из состава кабинета, одну за другою, все крупные и красочные партийные фигуры и заменяя их все более второстепенными, несамостоятельными и безличными. Тем самым создавалась опасность "личного режима", подверженного случайности и даже капризам персонального умонастроения.
В то время как правые и правоцентровые эсеры верили в незыблемость колоссальной популярности Керенского первых недель революции, группа левого центра все более и более приходила к выводу, что популярность эта является пулею на излете и что из фактора революционного развития Керенский превращается в тяжелую свинцовую гирю, увлекающую правительство в пропасть расслабления и падения. Однако этот решительный вывод привел левоцентровую группу к некоторой изоляции ее в ЦК, толкнув в сторону правого цекистского крыла ряд промежуточно-центристских фигур (Гоц33 и др[угие]), дотоле шедших в ногу с левым центром, идейным гегемоном III съезда партии.
В это-то время и произошло катастрофическое событие, в котором левый центр мог усмотреть первую иллюстрацию правильности его прогноза опасности, грозящей революции и революционной власти от сохранения коалиционной формы правительства и соответствующей этой форме программы, или, точнее -- беспрограммности. Это был знаменитый "Корниловский заговор" и последовавшее за ним восстание ставки главнокомандующего против Временного правительства.
Ликвидация Корниловского восстания произошла в условиях, внесших громадное смущение в ряды трудовой демократии. С одной стороны, Керенский взял на себя инициативу объявления верховного главнокомандующего армией -- мятежником, а управляющий Военным министерством его кабинета, Савинков34, грозил, что с Корниловым будет поступлено "как с изменником". Но с другой -- действительная ликвидация мятежа была произведена не правительством.
Правительство в самый момент конфликта распалось вследствие выхода из него сочувствовавших Корнилову членов -- кадетов; что же касается остальных министров, то Керенский просил всех их подать прошения об отставке, чтобы дать ему полную свободу для наилучшей реконструкции всего кабинета. Таким образом, в момент конфликта существовала лишь единоличная власть министра-президента, фактическая персональная диктатура. Но это была диктатура на холостом ходу, и ее носитель, Керенский, в это время менее всего управлял событиями и страною. Впоследствии, в своих работах полумемуарного характера, он сам рассказывал о том, как большинству людей, с которыми ему приходилось иметь дело, он представлялся человеком обреченным, как один за другим его покидали люди, в близость с которыми он верил, и как настал даже такой момент, что он в Зимнем Дворце35 ощутил вокруг себя почти полную пустоту и переживал страшные часы покинутости и одиночества.
Таким образом, не правительством, которое распылилось, и не персонально Керенским была ведена борьба и произведена ликвидация мятежа. Мятеж был подавлен частью армейскими комитетами36, арестовавшими солидарных с мятежом командиров, частью -- советскими, партийными и национально-революционными организациями, распропагандировавшими и разложившими ударные отряды, двинутые Корниловым на Петроград. Это было сделано без большого труда ввиду единодушного массового настроения, возбужденного повсюду известием о готовящемся перевороте в пользу единоличной диктатуры. Трудно было другое, удержать этот взрыв массовой ненависти и гнева в границах, помешать ему вылиться в оргию стихийных самосудов чуть не против всего командного состава, подозреваемого во внутренней солидарности с генералом Корниловым.
В то время, как на всем фронте мятеж ликвидировался "самотеком", а на ставку, где был центр руководства мятежом, уже двигались по соглашению с советами военные отряды самочинно выступавших на стороне правительства полковника Короткова37 и генерала Верховского38, чтобы завершить поражение мятежников и взять в плен главных их руководителей, -- министр-президент остановил их движение. Дело в том, что как раз в этот момент он являлся точкою приложения всевозможных партийно-политических воздействий и участником бесчисленных переговоров. Большинство политических деятелей, принадлежащих к кадетской партии, к составу бывших Государственных дум39, к торгово-промышленной и земско-городской среде, сначала с тайной радостью ждавшее победы Корнилова, впоследствии, когда стало ясно, что его поход на Петроград -- холостой выстрел, принялись изо всей мочи доказывать, что никакого мятежа в сущности и не было, а произошло лишь грандиозное недоразумение между главнокомандующим и министром-президентом, что они друг друга "не так поняли", и что, поэтому, нужно только им друг с другом при чьем-то умелом посредничестве объясниться, и весь инцидент будет ликвидирован совершенно мирным путем. Недостатка в посредниках не было, и, наконец, Керенский до известной степени поддался уговорам. В ставку был послан генерал Алексеев40, которого первоначально заговорщики намечали своим шефом, но который отказался в пользу более молодого и энергичного Корнилова. Алексеев сговорился со своими вчерашними единомышленниками и союзниками о своего рода "самоаресте" последних. Над ними началось следствие, причем председателем Верховной следственной комиссии был назначен фон Раупах41, о котором недавно стало известно, что он сам был лидером одной из тайных организаций, принявшей Корнилова как кандидата в диктаторы, и прикрывавшейся невинно звучащим именем "Республиканского центра". Собранные в Быхове арестованные по делу Корнилова окарауливались преданными последнему текинцами42, совершенно свободно сносились со своими единомышленниками на воле и впоследствии в своих мемуарах рассказывали, что, если бы хотели, могли бы сами арестовать Керенского, когда он во время поездки по фронту посетил Быхов. Корнилов, в сущности, даже не был допрошен следственной комиссией, но ему было предоставлено самому написать свои показания о деле; и это "показание" было немедленно передано для опубликования в кадетской и еще более правой прессе. То же было сделано и по отношению ко всем другим крупным обвиняемым и свидетелям, показывавшим в их защиту. Что касается отряда, шедшего по приказу Корнилова занимать Петроград, то когда его начальник, генерал Крымов 43, покончил с собою самоубийством, а солдаты громко стали требовать суда над командным составом, едва не превратившим их в пушечное мясо гражданской войны, -- то Керенский резко оборвал речь их представителя, принял командный состав под свою защиту и обласкал его...
Такой оборот дела произвел в лагере демократии новое волнение. Явилось впечатление, что Керенский вел против Корнилова чисто личную борьбу и что его собственная программа сводится к "корниловщине без Корнилова". В этом убеждении укреплял и способ, которым Керенский думал ликвидировать правительственный кризис, возникший во время мятежа главнокомандующего. В рядах демократии было твердое настроение, что в правительстве не может быть места элементам, причастным к заговору Корнилова или ставившим ставку на его победу. Между тем Керенский именно в примирении с этими элементами, в привлечении их в состав правительства видел conditio sine qua non44 прочности власти, и терпеливо вел об этом переговоры, комбинировал, тасовал и перетасовывал портфели. При этом особенно было заметно, во-первых, его стремление не иметь в составе кабинета крупных самостоятельных фигур, способных отстаивать собственную линию поведения или стать ему конкурентами в смысле популярности. Во-вторых, Керенский явно стремился изменить самую форму власти путем выделения из Временного правительства трехчленной Директории 45, с превращением остальных министров в "деловой кабинет", от решения важнейших государственных дел отстраненный.
При таком положении на общественное мнение производили огромное впечатление многочисленные свидетельские показания по корниловскому делу, продолжавшие неуклонно попадать на страницы печати, сочувствовавшей мятежному генералу. Из всех этих показаний следовало с полной очевидностью, во-первых, что такая "негласная" Директория в составе правительства уже была, и состояла из Керенского, министра иностранных дел Терещенко46 и министра путей сообщения Некрасова47 ; во-вторых, что Керенский уже до мятежа обдумывал легализацию этого положения, создание "малого кабинета" и перенесение его из столицы в ставку главнокомандующего, с введением и этого последнего в состав "малого кабинета"; что именно на почве трений о составе малого кабинета и о способе его образования и возник конфликт Керенского и Корнилова, которых тщетно пытался соединить запутавшийся в этой игре Савинков.
Выходило, что сам глава правительства стремился к диктатуре, лишь в особой ее форме, испорченной многоголовием, к олигархической ее форме; причем он понимал, что вряд ли в остальном правительстве он найдет сочувствие своему плану, со стороны же советских организаций он во всяком случае наткнется на самое решительное сопротивление. В этих условиях он должен был терпеливо ждать перехода в главных советах гегемонии в руки большевиков и какого-нибудь очередного большевистского "путча", чтобы на фоне ликвидации левого мятежа провести оправдываемую им "централизацию власти"; для легальности этой централизации требовался очень послушный, т[о] е[сть] по возможности более безличный состав правительства. Военные же круги, с Корниловым во главе, не понимали этой "политики дальнего прицела", с ее терпеливым выжиданием и работою Пенелопы48 -- попеременного надвязывания и распускания петель -- с вечным лавированием под ветром советских настроений. Они считали ее бесполезной и хотели объявления открытой войны советским организациям, их уничтожения, трактования небольшевистского социализма под одно с большевистским, переворота явного и прямого, а не замаскированного и не размененного на ряд квази-легальных частичных перемен. Логика при этом часто оказывалась на стороне военной группы. Она правильно полагала, что ждать с переменами в строении власти, пока большевики перейдут в наступление, опасно, ибо они, проученные первым неудачным (июльским) опытом49, на сей раз вряд ли перейдут в наступление ранее, чем у них будут серьезные шансы на успех. Не менее правильно полагали они, что демократию все равно не обманешь никакою испорченной и замаскированной формою диктатуры, что "директориальный" строй правления окажется для нее неприемлемым. А если так, то надо идти к чистой форме диктатуры и взять инициативу действий в собственные руки. Решительным моментом конфликта поэтому и был настойчивый призыв Корнилова, обращенный к Керенскому: приехать в ставку и оттуда объявить новый состав Временного правительства, вместе с выделением из него Директории.
Драматический эпизод с разговором Керенского и Корнилова по прямому проводу, в котором Керенский притворно соглашался на корниловскую комбинацию и старался выведать планы главнокомандующего, обманно начав с ним разговор от лица бывшего министра Львова50, доверенного лица Корнилова, -- тот эпизод, который дал повод Корнилову потом утверждать, что не было никакого мятежа, а была лишь "великая провокация" со стороны министра-президента по адресу главнокомандующего, -- этот эпизод лишь символизировал собою всю ту путаницу взаимоотношений, которая создавалась вокруг вопроса о перестройке центральной власти под спудом, за кулисами, при почти полной неосведомленности широкого общественного мнения.
Можно сказать поэтому, что корниловский "мятеж" застиг Россию врасплох. Общественное мнение и после ликвидации мятежа глухо волновалось, не разбираясь вполне в логике происходящего и лишь крупицами узнавая истину.
Даже и высшие партийные и советские центры того времени не сразу могли охватить создавшееся положение. Протоколы заседаний Центрального комитета за сентябрь месяц показывают это с полною ясностью.
Первое же заседание (от 2 сентября) отмечено решением отменить созыв Совета партии (высшего партийного органа в промежутках между ее съездами, составляемого из представителей Центрального комитета и всех областных организаций), и отложить также общепартийную экономическую конференцию, приблизительно на месяц. Это было решено ввиду невыясненности общего политического положения и трудности для Центрального комитета выступить с совершенно определенными предложениями, тем более, что в его собственной среде обострились разногласия и настроение было колеблющимся. То же решение отложить мы встречаем и в вопросе о "левом течении в партии". Именно в это время на ее левом крыле волнение достигло своего максимума: впервые пошла речь о возможности вступить, хотя бы вместе с большевиками, на путь свержения власти51. Момент казался для этого на редкость подходящим: старое правительство распалось, "преемственность власти" сохранялась лишь в лице единственного министра-президента Керенского, с трудом набиравшего новый состав кабинета министров, политика сильно дискредитированного, не замечавшего этой дискредитированности и пытавшегося возродить правительство, руководясь лишь своими личными взглядами и предпочтениями и стоя вне контроля каких бы то ни было серьезных общественных организаций. Партия, при всем недовольстве Керенским, разумеется, не могла не противостоять тяге к таким рискованным и азартным путям действия, как его свержение путем переворота; но она должна была противопоставить нервозным планам участия в большевистских авантюрах не один голый запрет, а и что-нибудь положительное, какой-нибудь практически осуществимый план влияния на демократизацию правительственной власти, в лице Керенского все более и более отрывавшейся от народа.
Следующее заседание 4 сентября и нашло этот план в организации "Демократического совещания"52, которое может превратиться в "Предпарламент"53. Здесь была своя логика. Созыв Учредительного собрания все откладывался и откладывался, а дальнейшая бесконтрольность и безответственность Временного правительства, в котором преобладало персональное начало над общественным, становилось неприемлемым. Идея "предпарламента" и сводилась к тому, чтобы придать будущему правительству, которое просуществует до Учредительного собрания, хоть какой-нибудь, хоть несовершенный по системе выборов, но все-таки контрольный аппарат. Кроме того, Демократическое совещание должно бы "разрешить кризис власти": полагаться далее в этом отношении на предусмотрительность и находчивость одного человека партийный центр считал уже невозможным.
Найдя такой выход из положения, Центральный комитет, казалось, имел среднюю линию между партийными крайними правыми, желавшими предоставления Керенскому carte blanche54, и такими же левыми, готовыми просто кричать "долой Керенского! Пусть он сдаст свою власть в руки Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов"55.
В этом же заседании был внесен запрос о "статьях тов. Чернова в "Деле народа""56. Этими статьями центральный орган партии впервые совершенно прямо и открыто занял позицию против Керенского. До тех пор в нем время от времени появлялись статьи, выражавшие недовольство той или иной стороной деятельности правительства. Таким образом, формальная принадлежность главы правительства к ПСР не связывала и органу партийного центра рук, не мешала относиться к разным шагам его критически. На этот раз впервые над общею политикой Керенского произносился в центральном органе партии отрицательный, и достаточно суровый, приговор. Для некоторой части партии это было сенсацией. С правой стороны раздались протесты. Ввиду отсутствия на этом заседании самого автора статей было постановлено запросить от него объяснений и лишь после них иметь суждение по существу дела.
Характерно и третье постановление, принятое на том же заседании, -- отправить заслуженного ветерана партии А.Ю. Фейта57 в Казань для разбора и улаживания конфликта в рядах Казанской организации, кончившегося расколом последней. "Правые" и "левые", еще уживаясь в центрах, начали раскалываться в провинции.
На следующем заседании, 6 сентября, основной конфликтный вопрос -- о статьях против Керенского -- был рассмотрен в присутствии В.М. Чернова, решительно поддерживавшего свою оценку общей линии поведения Керенского и доказывавшего, что иной оценки, при верности общему духу воззрений партии на революцию, быть не может. Лидер правого крыла Авксентьев обосновывал свой взгляд, по которому партия никоим образом не должна ослаблять позиции Керенского, который является единственным лицом, способным связывать социалистическую демократию с несоциалистической и тем обеспечивать Временному правительству широкую общественную базу, без которой оно потеряет свою прочность. Прения перешли на совершенно различную и даже противоположную трактовку проблемы, возможна ли далее эта связь без полной потери популярности Временного правительства в широких рабочих и крестьянских массах, которые в этом случае станут легкой жертвой большевистской демагогии.
В результате прений имело место голосование, при котором только два члена ЦК, внесшие запрос, оказались неудовлетворенными объяснениями автора статей, два -- в том числе сам автор -- воздержались, а 9 членов признали мотивы В.М. Чернова правильными.
В духе этого постановления было решено поручить редакции "Дела народа" составить особое заявление об отношении партии к Керенскому. Однако на следующий же день в несколько ином личном составе и в отсутствие В.М. Чернова вопрос был частично пересмотрен: семью голосами против шести решено было представленного редакцией заявления не печатать и "пройти инцидент молчанием". Тут же было постановлено дать право отдельным членам редакции в случае несолидарности со статьями В.М. Чернова заявить об этом на страницах партийного органа; вообще же было высказано пожелание, чтобы партийная пресса "при самой строгой и решительной критике правительства не допускала дискредитирования отдельных членов правительства из числа социалистов и личных нападок на них". За это высказалось восемь голосов, против -- два, и трое воздержались, мотивируя это тем, что данная мысль, высказанная в общей форме и безотносительно к инциденту, есть азбучная истина, стремление же пристегнуть ее к вопросу о статьях против Керенского есть замаскированная попытка -- в случайно несколько ином составе собрания и в отсутствие автора статей -- если не пересмотреть, то ослабить уже состоявшееся решение ЦК, к тому же принятое на специально для этого вопроса собранном заседании.
Ввиду остроты относящихся сюда вопросов собранию было предложено, кроме того, обсудить статью известного писателя, члена редакции и Центрального комитета В.В. Лункевича58, посвященную демонстративным выступлениям против партийной тактики со стороны "бабушки русской революции" Е.К. Брешковской59 (горячей поклонницы Керенского). Большинство высказавшихся признавало, что эти выступления -- больное место партии, но что, принимая во внимание престарелый возраст и прошлые заслуги Брешковской, лучше данного вопроса в прессу не выносить, обходить эти выступления молчанием и потому статью В.В. Лункевича не печатать.
11 сентября был заслушан Центральным Комитетом информационный доклад военного министра генерала Верховского. Не будучи членом ПСР, генерал Верховский этим докладом хотел засвидетельствовать свою высокую оценку роли ПСР в установлении нового демократически-республиканского строя и содействии укреплению боеспособности армии на прочной основе ее демократизации. Генерал Верховский нарисовал яркую картину распада армии в результате Корниловского выступления, особенно ввиду того, что непосредственно после объявления Корнилова мятежником армия получила приказ правительства -- продолжать выполнять его оперативные распоряжения. Ни один человек не хотел верить, чтобы такое, противоречащее всему предыдущему, распоряжение могло быть подлинным. Вообще необыкновенно участились случаи нападения солдат на офицеров, выстрелов и бросания гранат в окна офицерских собраний и т. п. Верховский считал, что удержать солдат в окопах можно лишь в том случае, если одновременно им публичными демонстративными актами власти будет доказано, что у нее нет никакого намерения затягивать войну, а наоборот, делается все возможное для приближения демократического мира. Верховский, далее, доказывал, что личный состав армии чрезвычайно раздут, что армию такой численности в данный момент невозможно снабдить и прокормить, что сравнительно с числом бойцов слишком велико число обслуживающих их и т. д. Все это требует сокращения численности армии, но придания воинским соединениям более ударного характера, радикальной чистки командного состава от элементов, возбуждающих полное недоверие солдат и вообще целого ряда коренных реформ. Верховский не скрыл, что в составе Временного правительства по отношению к нему создалась сильная оппозиционная группа и что сам министр-президент занял такую неопределенную позицию, что Верховский опасается, как бы его с его планами реформ не выдали [с] головою этой оппозиции, -- в частности, не прощающей Верховскому ни его попытки открыть военные действия против мятежной ставки и Корнилова, ни его стремления установить дружную совместную работу с советами, вплоть до их левого, большевистского крыла, где оно держится в границах некоторой умеренности и лояльности.
Доклад произвел такое тягостное впечатление картинами разложения армии, что вопрос "о конструкции прочной республиканской власти" пришлось отложить.
В том же собрании пришлось снова заняться вопросом об отклонении от партийной дисциплины на местах. В этом смысле было доложено о почти большевикообразной агитации старого члена партии, бывшего каторжанина Прошьяна 60, в Гельсингфорсе61 и решено было отозвать его оттуда в мягкой форме, но совершенно решительно; доложено было и о том, что вследствие нечеткости партийной линии руководящих партийных работников в Гельсингфорсе -- Прошьяна, Устинова62 и некоторых других -- большевики захватывают под свое влияние матросские массы, не встречая отпора. Положение было признано настолько серьезным, что решено было командировать в Гельсингфорс В.М. Чернова для выяснения и выпрямления партийной линии поведения. Несколько ранее, как указано выше, пришлось командировать специально в Казань для обследования тамошних распрей, неурядиц и раскола в организации одного из ветеранов революции и партии А.Ю. Фейта. При этом впервые было отмечено опасное для партии явление: в Казани большинство организации, откинув обязательную партийную дисциплину, открыто брало более левый, сравнительно с партией, курс; это дало право меньшинству не подчиняться большинству, и, во имя верности партии, отклониться; но, по ближайшему ознакомлению с позицией отколовшегося меньшинства, оказалось, что и оно не сообразуется с партийной линией поведения, а берет курс значительно правее. И далее, на собрании 12 сентября, была заслушана целая серия докладов людей с мест. Доклад из Москвы трактовал специально "о партийной розни" и, в частности, о протестах со стороны некоторых организаций против статей Чернова. Об обострении разногласий в рядах партии упоминали и другие доклады.
В связи с констатированием этого разнобоя в партийных рядах явилось опасение, как бы на Демократическом совещании партия не оказалась разделенной, а потому и не утратила своей руководящей роли. После долгих и порою острых прений были приняты очень жесткие в смысле дисциплины постановления. Партия должна выступать как безусловно единое целое. Особенно же едины должны быть выступления Центрального комитета. Тут не может быть места индивидуальным выступлениям. В случае решительного несогласия отдельного члена ЦК с большинством он не имеет права публично говорить об этом несогласии; максимум дозволенного для него в Демократическом совещании, советских организациях и т. п. -- это воздержание от голосования, однако без права мотивировать свое воздержание. Лишь в закрытых партийных собраниях члены ЦК имеют право говорить о своих разногласиях с его большинством; но и здесь ЦК может оговаривать особые случаи или вопросы, в которых возможность всякого разговора о разногласиях и особом мнении устраняется.
Только как будто обеспечив таким образом будущее единство выступлений, Центральный комитет перешел к вопросу, столько раз откладываемому -- о конструкции будущей правительственной власти.
Одна группа с Черновым во главе устанавливала прежде всего, что кадетская партия как целое несомненно была на стороне Корнилова во время мятежа и потому никоим образом не может быть представлена в правительстве, защищающем демократическую революцию. Тяга к военной диктатуре конституционно-демократической партии не случайна. Она -- продукт общей эволюции этой партии и тесно связана с ее позицией в аграрном, рабочем, национальном и военном вопросе. Возвращение кадетов в правительство сделает его неустойчивым и поразит его бесплодием. Во всех основных вопросах государственной жизни -- об аграрной реформе, о защите прав рабочего на стабилизированную реальную заработную плату и на контролирующее участие в управлении производственным процессом, о децентрализации и правах национальностей, о демократическом мире -- министры-кадеты занимают позицию, противоположную министрам-социалистам. Ни те, ни другие оказываются поэтому недостаточно сильны для того, чтобы доставить торжество своей политике63, но достаточно сильны, чтобы помешать противникам проводить их политику. В результате власть оказывается стерильной. Она неспособна ни на один решительный шаг, ибо, сделав его в том или другом духе, она вызывает правительственный кризис и демонстративный уход в отставку той или другой стороны. Правительство, способное лишь на взаимонейтрализацию составных частей, не заслуживает даже имени правительства; оно бессильно на зло и на добро; своим топтаньем на одном месте в эпоху, требующую больших решений и больших дел, оно теряет последние остатки былого престижа. Существование такого правительства -- прямая опасность для демократического и республиканского режима: тягучей бесплодностью своего прозябания оно для многих справа, так и слева, -- живой аргумент за свою противоположность -- за "твердую и единую власть", за диктатуру. Теперь, после того, как явные корниловцы так явно и безысходно провалились, заключить мир и союз с корниловцами стыдливыми и замаскированными -- ни с чем несообразно; это значит дразнить массы, а до чего их можно додразнить -- это превосходно понимают большевики, которые только потирают руки при виде того, как самоубийственно компрометируют себя восстановлением изжитых жизнью союзов центровые социалисты.
Лидеры правых и правоцентровых настроений, напротив того, доказывали, что нельзя всю партию кадетов обвинять в соучастии с корниловцами; что в ней есть элементы, чистые от всякой связи с ними; что в кадетской среде есть чрезвычайно большое количество квалифицированных общественных деятелей с большим опытом практической земско-городской и государственной работы; что нельзя с легким сердцем ставить крест на них и этим отбрасывать от революции разные промежуточные элементы, в чьих глазах работа оппозиционного "Прогрессивного блока"64 Государственной думы и роль думских элементов в начале революции окружают известным ореолом имена людей, поскользнувшихся на корниловском движении. Кадетская партия -- все же самая левая из буржуазных партий. Правда, она увлеклась чисто партийной враждой к сменившим в правительстве ее деятелей представителям рабочего и социалистического движения. Но есть опасность, что ультимативный отказ ей в допущении в состав правительства будет понят, как отказ от сотрудничества со всею несоциалистической Россией. Другое дело, если бы, например, удалось привлечь в состав кабинета некоторых крупных, прогрессивно настроенных деятелей торгово-промышленного мира или некоторых кадетски мыслящих людей не в качестве представителей партии, а персонально, в качестве деловых фигур, специалистов. Словом, представители этого крыла ЦК, идя на уступки, подчеркивали, что согласны не настаивать на образовании правительства по соглашению с кадетской партией, а лишь на сохранении коалиции также и с "цензовыми" элементами65 русской общественности. Равным образом они уже не отрицали ошибок прежней правительственной коалиции: ее отрыва от общественного контроля и ответственности перед органами демократической общественности, ее бездейственности в вопросах внешней политики.
Обсуждение кончилось компромиссом. В принципе было принято 1) продолжение коалиции с цензовыми элементами, но при непременном условии твердой внешней политики в духе русской революции и ликвидации безответственности власти, 2) Временное правительство и впредь, до созыва Учредительного собрания, должно быть ответственным перед некоторым временным органом (Предпарламентом), который должен быть создан из представителей организованных сил страны, причем цензовым элементам в этом органе может быть отведено лишь меньшинство мест и 3) Созыв Учредительного собрания не должен быть более откладываем.
Первое из этих предложений было принято 10 голосами против 2, второе -- 8-ю против 1 при 2 воздержавшихся, и третье -- единогласно. Единогласно же было решено придать третьему требованию ультимативный характер.
Этот ультимативизм, впервые прозвучавший в разговорах ЦК с правительством, требует особого пояснения.
Он является заключительным аккордом целой эпопеи долгой предыдущей подспудной борьбы за срок созыва Учредительного собрания.
Трудовая демократия с самого начала заручилась обязательством первого Временного правительства (буржуазного состава, с единственным "советским" человеком А.Ф. Керенским в своей среде, в качестве "заложника демократии", как шутили тогда) возможно скорее созвать Учредительное собрание, не используя военных обстоятельств для его откладывания. Не встретив в этом пункте ожидаемого сопротивления, на этом первое время советские деятели и успокоились, хотя время от времени, по раз заведенному порядку, требование поспешить с созывом Учредительного собрания на различных советских съездах, конференциях и митингах повторялось.
Вместо "немедленного" созыва Учредительного собрания началась чрезвычайно медлительная подготовка к нему.
Конечно, перед глазами деятелей того времени не было опыта целого ряда послевоенных революций, который свидетельствует, что Учредительное собрание, не собранное немедленно, или теряет всякие шансы быть собранным или, будучи собрано, лишается возможности полновластно и беспрепятственно выполнять свои функции. Быть может, если бы эта истина сознавалась, буржуазные партии не старались бы так упорно оттягивать его созыв, а трудовые и социалистические не отнеслись бы так формально к вопросу о преодолении сопротивления.
Главною причиною затяжки с Учредительным собранием было то, что с[оциал]-д[емократическая] партия 66 ультимативно настаивала на соблюдении всех формальностей процедуры по организации выборов. В особенности требовала она, чтобы списки избирателей были составлены не какими-нибудь самочинными "органами народной власти", возникшими на местах, но правильно избранными новыми демократическими органами самоуправления. Было бы трудно отвергать -- да никто и не отвергал, что именно такие органы были бы самыми подходящими для нормальной организации выборной процедуры в национальное законодательное собрание. Но беда была в том, что время-то переживалось самое ненормальное, а требуемая придирчивыми законниками безупречная процедура оказывалась слишком громоздкою и потому необходимо отстающею от лихорадочного темпа жизни страны.
Это зло было усугублено еще тем, что и с насаждением правильных демократических органов самоуправления правительство -- т[о] е[сть] руководящая им к[онституционно]-д[емократическая] партия -- не спешила. Закон о местном самоуправлении был издан только вторым Временным правительством (коалиционного состава)67. При огромности России, плохих путях сообщения и слабой культурности населения все новые законы вообще очень туго входят в жизнь и воспринимаются массовым сознанием. Когда же речь идет о законах, по которым должно организоваться на местах самоуправление, что предполагает самодеятельность и демократическую самоорганизацию населения, то здесь требуются очень большие промежутки времени. В ряде местностей России, кроме того, существовали совершенно специфические трудности для введения в жизнь самоуправления. В целом ряде мест аборигены, глубоко некультурные инородцы, были трудно соединимы с пришлым, высшим по культуре русским населением. В некоторых, средних по культуре местах -- или даже с культурой выше среднего уровня -- как в Предкавказье, земские самоуправления долго не могли привиться вследствие непопулярности своего имени: "земское" самоуправление напоминало не только о старом, помещичьем земстве, но и о земском суде68, о земском начальнике69 и т. п. учреждениях старого режима, нелюбимых населением. И новое "земство" сначала натолкнулось на что-то вроде молчаливого, пассивного, но тем более упорного бойкота. Словом, когда, после всех откладываний и запозданий, в начале второго года революции, Учредительное собрание открыло свои работы, во многих глухих местностях России новые демократические органы самоуправления так и не успели еще организоваться.
Опоздание с выработкой и опубликованием закона о новом местном самоуправлении, рикошетом предопределившее еще большую запоздалость в созыве Учредительного собрания, на первый взгляд представляется совершенно необъяснимым. В самом деле, еще в доконституционный период либеральные земства выступали с проектами своей демократической реорганизации; в Государственной думе кадетская партия одно время, по тактическим соображениям избегая конфликта с правительством по острым вопросам дня, сосредоточилась на разработке, так сказать, "впрок", в запас для будущего, целого ряда самых различных законопроектов, среди которых видное место занял законопроект о местном самоуправлении. Имея за своей спиной такой длительный опыт, кадетское Временное правительство могло бы уже через несколько дней дать стране вполне разработанное положение о местных земствах и думах. И оно тем более должно было бы это сделать, что без такого закона на местах водворился изрядный хаос и пестрота. Старые думы70, мещанско-купеческие, и старые земства, дворянско-земледельческие, с революцией теряли всякий авторитет и всякое признание. Поэтому их либо совсем объявляли распущенными, либо предоставляли им право избрать из себя некоторое количество лиц, попадавших в местное революционное самоуправление, либо, наконец, думу оставляли, но довыбирали к ней -- часто на началах "паритета" -- представителей советских, профессиональных, партийных и т. п. организаций. Дело не всегда обходилось гладко, и случалось даже, что в одном месте разными способами выбиралось и составлялось одновременно два органа местной власти, чтобы затем оспаривать друг у друга правомочия и даже пытаться справиться с конкурентом посредством ареста.
Так "самотеком" создавалось на местах не подлинное самоуправление, но более или менее случайный неустойчивый суррогат его. Понятие о праве и власти в населении систематически подрывалось. Впоследствии, когда пришли правильные органы местной власти, они застали укоренившуюся привычку самочинного, самоуправного проявления власти любой едва-едва организованной группы; и сами новые органы самоуправления были встречены как еще одна из многих этого рода групп, к тому же не могущая равняться с другими в "праве давности".
Казалось бы, что именно партия кадетов более всех должна была восставать против этого положения, более всех должна была стремиться скорее создать прочный правовой порядок на место самочинного и самоуправного. Спрашивается: почему этого не случилось? Почему кадеты так опоздали с местным самоуправлением и многократно добивались откладывания Учредительного собрания?
Здесь действовали мотивы частью бессознательные, частью же очень и очень обдуманные и расчетливые.
К бессознательным мотивам принадлежали настроения "медового месяца" революции. В это время Временное правительство до такой степени заваливалось всевозможными выражениями сочувствия, адресами, поздравлениями, изъявлениями преданности и благодарности за совершенный переворот (которого оно вовсе не совершало, но лишь шло в хвосте событий, часто против воли и упираясь), что у него просто не было никаких побуждений укорачивать это "именинное" свое состояние. Затем подошел -- вернее, как-то незаметно подкрался -- период осложнений, и правительство тяжело ощущало не себе непостоянство настроений "улицы", "толпы", и не только простонародья, но и так называемой "культурной черни". В это время господствующая в правительстве партия кадетов и должна была найти линию поведения, которая вывела бы власть из тупика, снискала ей точку опоры в соответствующих общественных слоях и на соответствии ее поведения их интересам возвысила бы ее авторитет.
Партия кадетов этого сделать не сумела. И неудивительно. События застали ее врасплох. К революции партия отнюдь не готовилась, напротив, боялась ее. Если когда-то, на заре своего возникновения, партия кадетов и ощущала некоторое обаяние раньше ее окрепшего и успевшего закалиться в героически-неравной борьбе революционного движения, то уже в течение первой русской революции 1905--1906 гг. она успела радикально излечиться от всяких революционных симпатий и социалистических влияний на ее идеологию. Умнейший и последовательнейший из ее лидеров, П.Н. Милюков71, твердо заявил, что партия к[онституционалистов]-д[емократов] представляет собою не оппозицию Его Величеству, а оппозицию Его Величества. И с тех пор вся тактика партии сводилась к тщательному отгораживанию себя от всего, что не укладывалось в рамки царской легальности, и к не менее старательному "обволакиванию" династии и ее влиятельнейших слуг. Она ставила свою ставку на превращение старой царской бюрократии в "отработанный пар", на необходимость влития свежей крови в дряхлеющий режим; словом, на то, что сама династия подпустит ее людей к власти и поступится в их пользу -- в пользу представителей благоразумной и умеренной общественности -- некоторыми своими прерогативами. Война давала партии возможность сыграть на приподнятом национальном чувстве; во главе деятелей земско-городских72 и военно-промышленных учреждений73 она пробивала себе путь к власти доказательствами, что бюрократические методы управления ведут страну к поражению и что приход партии к власти есть единственный шанс избавиться от поражения и восстановить шансы на победу. Максимум революционных дерзаний партии в это время заключался в сочувствии дворцовому перевороту, который искал бы себе оправдания в либеральном режиме и политике доверия к "организованной общественности".
Но партия оказалась лицом к лицу с совершенно иною ситуацией. Династия пала, вместе с нею пал и весь монархический режим. К[онституционно]-д[емократическая] партия попробовала бодро идти в уровень с жизнью и из партии конституционной монархии превратилась в партию республиканскую. Она "приняла" и революцию и республику и попыталась даже их возглавить. Но оправдывать и республику и революцию она умела лишь как средство для победы в мировой войне. Поэтому она требовала полного подчинения всех заявлявших о себе интересов и чаяний одному высшему интересу -- интересу войны, войны до победного конца.
Но массы -- как солдатские и рабочие, сделавшие революцию, так и крестьянство, к ней присоединившееся, -- делали революцию вовсе не во имя войны; скорее наоборот, затяжная, кровавая, неудачная, непосильная война толкнула их к революции. Часть этих масс дошла до того, что вообще ничего не желала слышать о войне; другая часть, более спокойная, уравновешенная и организованная, принимала войну скрепя сердце, не видя возможности немедленно прекратить ее. Чтобы оставаться в контакте с массами, чтобы не порвать с ними, нужно было по крайней мере доказать им, что правительство не позволяет себе ни шага, ни жеста, способного затянуть войну хотя бы на день дольше, чем то безусловно неизбежно; что, напротив того, оно ищет малейшей возможности придвинуть дело мира, -- наивозможно более справедливого и демократического мира; что и союзников своих власть новой России всеми мерами пытается склонить именно к этой тактике.
К[онституционно]-д[емократическая] партия не могла найти общего языка ни с тою, ни с другою частью массы. И скоро она убедилась, что ей нет никаких шансов стать массовою партией. Только деятели трудовой демократии, только революционеры и социалисты встречали в массах сочувственный отголосок. Более того, эти массы заставляли самих социалистов, приспособляясь к политической акустике момента, поднять тон своих объяснений с представителями буржуазной демократии. При самодержавии, когда социализм и революция ютились глубоко в подполье, кадетская партия почти монополизировала в своих руках гласное, публичное представительство реформаторских и освободительных идей. И, предаваясь иллюзии, она порою говорила: "мы не партия, мы -- всенародная оппозиция". Она, казалось, могла рассчитывать, что при нарождении демократического режима и представительных учреждений она окажется не только самой парламентски-опытной и талантливой, но и самой многочисленной партией. Вот этой-то естественной иллюзии жизнь прежде всего нанесла сокрушительный удар.
Теснимая социалистами по всему фронту, терпя поражение на всех муниципальных и земских выборах, отброшенная настроением аудитории от всей "митинговой" жизни, играющей столь видную роль в революции, партия кадетов сразу приобрела психологию обиженной, оттертой, непонятой, не оцененной по достоинству, и даже более того -- очерненной в глазах народа партии. Неспособная разглядеть в этом обстоятельстве хотя бы крупицу собственной вины, партия стала явно болеть болезнью озлобленности и раздражения против общего режима и общего хода событий.
Надежды победить на выборах и даже просто сыграть сколько-нибудь значительную роль в Учредительном собрании разлетелись как дым. День этих выборов был уже не желанный день, а день гласного объявления банкротства. К нему идти можно было только против воли, со стиснутыми зубами. На этой психологической почве в рядах кадетской партии вырос и расцвел взгляд, что сейчас страна больна, что военные потрясения и тяготы, туго натягивая все социальные связи и перегружая тяжестью своею выносливость масс, создали народную политическую лихорадку, пароксизм которой необходимо переждать. Иными словами, выборы в Учредительное собрание надо во что бы то ни стало отсрочить до конца войны. Если война кончится победою Антанты74, то участие в ней России будет широко вознаграждено приобретением новых территорий и денежным вознаграждением за произведенные войною разрушения. Такой блестящий результат неминуемо будет сопровождаться подъемом национального чувства, и под знаком победоносного патриотизма выборы дадут результаты, убийственные для социалистического интернационализма и пацифизма.
Таковы были соображения, которые заставили партию кадетов как можно дольше оттягивать созыв Учредительного собрания. Однако, раз торжественно отказавшись от "использования военных обстоятельств для отсрочки Учредительного собрания", кадетская партия была лишена возможности декларировать публично истинные мотивы своего поведения (а может быть, даже и самой себе сознаться)75. Отсюда ее доктринерское требование отсрочки Учредительного собрания для большего совершенства формальной процедуры подготовки выборов, что в условиях революции выглядело упрямым и комическим педантизмом.
Однако такие люди, как Керенский и сплотившиеся вокруг его имени скороспелые новобранцы трудовой демократии (так называемые "мартовские социалисты"76) из среды интеллигенции и средних классов, практикою коалиции с кадетскими элементами были приведены к незаметному для них самих пропитыванию настроениями кадетских и кадетствующих кругов. Отсюда и получилось, что после первого обещания собрать Учредительно собрание летом почти тотчас же начались разговоры о необходимости более длительной подготовки выборов, а затем новые и новые отсрочки намеченного дня выборов и дня открытия Собрания.
А так как не было ни одного крупного социального вопроса, указания на неотложность разрешения которого кадетская партия не парировала бы ссылкой на неправомочность его решения Временным правительством без и до Учредительного собрания, то оттягивание последнего вместе с тем становилось и оттягиванием удовлетворения законнейших и элементарнейших потребностей революционной страны.
В вопросе об Учредительном собрании, как в некоем узле, сходились нити всех прочих "проклятых вопросов" того исторического момента.
Ультимативное требование от лица с[оциалистов]-р[еволюционеров] "долее ни в каком случае созыва Учредительного собрания не откладывать" было некоторым частичным реваншем левоцентрового течения партии за целый ряд решений ЦК, явившихся продуктом союза между его правым крылом и правым центром. Решение, однако, оказалось запоздалым; к тому же Временное правительство вовсе не собиралось капитулировать перед ультиматумом с[оциал]-р[еволюционной] партии, зная, что по крайней мере в ЦК большинство согласилось на эту ультимативность лишь для того, чтобы смягчить остроту своих отношений с левым центром и избежать полного с ним разрыва. То же относится и к признанию, впредь до созыва Учредительного собрания, принципа ответственности Временного правительства перед будущим "Предпарламентом". Правая, а частью и правоцентровая группа в среде Центрального комитета стремилась не столько к скорейшему устранению бесконтрольности и безответственности Временного правительства, сколько к тому, чтобы в созываемом ради этого Демократическом совещании смягчить позицию советских элементов давлением на них более промежуточных элементов (в особенности кооператоров), настроенных гораздо более умеренно. Так как, с одной стороны, в советах сильно возрастала большевистская группа, а с другой, в партиях небольшевистских все сильнее становилось левое крыло, то явно приближался открытый конфликт Временного правительства с советами. Правоцентровая группа старалась во что бы то ни стало избежать этого конфликта до Учредительного собрания, когда конфликт сам собою исчез бы: во-первых, потому что Временное правительство сложило бы с себя власть, и родилось бы новое правительство -- из парламентского большинства; во-вторых, потому что -- как предполагали правые социалисты -- с созывом Учредительного собрания миссия советов так же кончается, как и миссия Временного правительства, и они кончат самороспуском. При такой оценке положения понятно, что правые крылья социалистических партий стали мечтать о Предпарламенте, в котором вхождение представителей муниципалитетов, кооперативов, продовольственных организаций и т. п. дало бы им новую точку опоры взамен их ослабевавшего влияния в советах. Левоцентровое и левое течения в Центральном комитете не возражали против Предпарламента, потому что считали его, при условии ответственности перед ним Временного правительства, все же меньшим злом сравнительно с установившимся положением. А так как и оно искало возможности мирного перехода к Учредительному собранию, то и готово было примириться с Предпарламентом как переходной к Собранию фазой.
На заседании 12 сентября разбирался между прочим вопрос об округах, в которых будет выставлена кандидатура лидера партии, В.М. Чернова. Списки кандидатов партии в Учредительное собрание, по общему правилу, составлялись на местах, но первое место в каждом списке должны были занимать указанные Ц[ентральным] к[омите]том лица; на практике они принимались по соглашению. Без прений была принята Тамбовская губерния как та, в которой В.М. Чернов начал во второй половине 90-х годов прошлого века работу в деревне, заложил (в селе Павлодаре) первое в России крестьянское братство и созвал (в г. Тамбове, в 1899 г.) первый небольшой крестьянский съезд. Затем была утверждена кандидатура по соседней Воронежской губернии, на которую простиралась в те же времена работа В.М. Чернова и где левонастроенная крестьянская организация считала своим неотъемлемым правом поставить имя В.М. Чернова во главе своего списка, и по Екатеринославской губернии, где того же самым настоятельным образом добивалась сильная рабочая организация ПСР; затем по Харьковской, по соображениям объединяющей роли имени В.М. Чернова для русских и украинских эсеров, и временно был оставлен открытым вопрос о пятом месте (по закону об Учредительном собрании один человек мог выставлять свою кандидатуру не более, чем в 5 местах). С одной стороны, специально приезжавший делегат из Киева заявил, что шансы списка социалистов-революционеров по Киевской губернии невелики, и что единственный способ поднять их -- это возглавить список популярным именем лидера партии. Комиссия по составлению списков при ЦК, в согласии с самим В.М. Черновым, была очень склонна удовлетворить Киевское ходатайство, но этому мешал возникший конфликт с Петроградской организацией, в которой в это время сложилось сильное крайне левое большинство, и которая отвергала одного за другим всех тех кандидатов, которых им рекомендовал Ц[ентральный] к[омите]т для постановки во главе списка. Выяснилось, что кроме В.М. Чернова нет другого имени, которое бы обладало для них бесспорным авторитетом. В конце концов, чтобы избежать конфликта с Петроградской организацией, было решено уступить имя В.М. Чернова для их списка и пожертвовать для этого интересами Киевской организации. Все это характерно в том смысле, что левое крыло партии, впоследствии выделившееся из нее в самостоятельную партию под именем "партии левых с[оциалистов]-р[еволюционеров] интернационалистов"77, в то время еще переживало колебания. Его члены упорно называли себя истинными учениками и последователями В.М. Чернова, горько сетовавшими, что "учитель" почему-то не с ними.
Но ничего случайного в отказе учителя от этой части учеников не было.
Они не замечали, что постепенно подвергаются идеологическому воздействию большевиков, начинают разделять их недоверие к демократическому режиму, их иллюзии относительно чудес, которые могут быть произведены при помощи революционной диктатуры, и, наконец, их новейшее открытие -- что старый аппарат государственного управления должен быть не реформирован, а развален и уничтожен начисто, и осью нового аппарата управления должны стать советы. Эта большевистская концепция была лишь своеобразной перелицовкой на русский лад романского анархо-синдикализма78. Этот последний отрицал и демократию, и парламентаризм, и муниципальную конституцию для организации власти на местах. Все это относится к государству, а государство должно быть не переустроено, а целиком разрушено. Твердым скелетом, держащим на себе тело "государства будущего", должны явиться рабочие синдикаты, т[о] е[сть] профессиональные союзы. Локальные союзы синдикатов должны заместить и перенять на себя функции муниципальных управлений, а центральный совет профсоюзов -- заместить центральное правительство.
Большевики в этой схеме только заместили синдикаты советами, но этим ее не улучшили, а ухудшили. Все же система федеративно объединенных демократически самоуправляющихся профсоюзов имела за собою в Европе преимущества давнего существования, прочности и деловой солидарности и обладания серьезными организационными традициями; она обладала хорошим персоналом союзных чиновников, обладающих специальной подготовкой, опытом, служебным стажем и заслуженной многолетнею работою репутацией. В противоположность им советы ничего подобного не имели и представляли собою "революционную импровизацию" истории; они возникали именно потому, что русский рабочий класс в условиях самодержавного режима не мог выработать ни прочной массовой профессиональной организации, ни больших европейских рабочий партий, под именем которых в России существовали скорее тайные общества да замкнутые, преисполненные идейным фанатизмом социалистические секты, обычно вокруг одного крупного теоретического "начетчика". Из узости этих сект и слабости профсоюзных скреп русский рабочий и пытался выскочить созданием маленьких локальных рабочих парламентов -- "советов" -- для обсуждения всех и политических и социальных нужд класса; в острые боевые моменты это ему удавалось; но как только катастрофическая "революционная ситуация" кончалась, советы моментально распадались на свои составные части. Была бы чрезвычайно проблематична судьба даже западноевропейских синдикатов, если б их сеть капризом истории вдруг превратилась в основной костяк, на котором должно бы вырасти новое пролетарское государство, отбросив в сторону, как ненужный хлам, и муниципалитеты, и парламенты, и министерства, и суды, и администрацию. Судьба же таких неустойчивых и эфемерных организаций, как советы, в случае такой метаморфозы была ясна заранее: они могли бы лишь стать удобною ширмою для нового самодержавия захватившей их в свои руки политической партии, в свою очередь перерождающейся в замкнутую привилегированную и диктаторски управляемую корпорацию.
Некритический уклон "левых соц[иалистов]-рев[олюционеров] интернационалистов" в сторону большевистского советизма привел к тому, что лидер партии и не перестававшие его считать учителем "левые" постепенно утрачивали взаимное понимание и начали говорить на разных языках. На фракционных заседаниях с[оциал]-р[еволюционных] делегатов, съезжавшихся на "Демократическое совещание", между ними произошло драматическое объяснение, закончившееся торжественным заявлением В.М. Чернова:
"Я предсказываю вам: как в 1905 году выделившиеся из партии "максималисты"79 ничего прочного не создали и в конце концов, сыграли роль мостика, по которому нетерпеливые, неустойчивые и невыдержанные, хотя и темпераментные молодые революционные элементы партии переходили в чистокровный анархо-синдикализм и анархизм80, так и вы сыграете лишь роль мостика, по которому подобные же элементы перекочуют в лоно большевизма. Я предсказываю вам: как теперь вы колеблете самые организационные основы партийного бытия, отрицая единство партийных выступлений и составляя особую, сначала тайную, а ныне полуявную "партию в партии", -- так впоследствии, если, увлекаемые логикой начатого дела, вы выделитесь в самостоятельную политическую партию, вы немедленно же пожнете то, что теперь сеете: вы разобьетесь на ряд фракционных группок, неспособных поддерживать партийную дисциплину, действующих партизански, кто во что горазд, а партия ваша станет жертвою полного распыления, полной пульверизации".
Из предметов заседаний этой эпохи следует тут же отметить странно звучащий пункт второго порядка дня заседания 12 сентября: "о необходимости партийного единства и репрессивных мерах против хулиганствующих делегатов". Он имел в виду "охлократические" тенденции81 недисциплинированной периферии партийных левых, умевшей выражать свою оппозиционность лишь буйными и грубыми выходками. Вот почему ЦК должен был пригрозить этим элементам "решительными мерами вплоть до исключения из партии". Эти угрозы еще действовали, ибо левое крыло, фактически идя к расколу, все еще боялось aussprechen was ist82, боялась додумать свои мысли до конца и само мысленно еще отступало перед логическими последствиями своего поведения.
В то же время ЦК 17 сентября единогласным постановлением своим, в ответ на запрос из Саратова, что не предъявляет отвода против кандидатуры в Учредительное собрание Устинова, подчеркнул, что в партии остается полная свобода мнений и что самые крайние левые товарищи могут замещать в партии ответственные места под условием уважения к партийной дисциплине.
На правом крыле такой периферии не было. Левые были ближе к народным низам, правые к обывательским гостиным, и нравы правой оппозиции блистали внешним приличием и благовоспитанностью, которых не хватало левому "охлосу". Однако же прибегать к самым крайним мерам -- исключению из партии -- приходилось и здесь. И притом здесь шла речь уже о применении таких мер не к безвестным мастеровым, посланным провинциальными советами, а к носителям когда-то популярных в партии блестящих революционных имен. Таково в заседании от 17 сентября постановление ЦК: "Поручить товарищам Герштейну83, Гуревичу84 и Рихтеру85 вызвать Савинкова для объяснений". Здесь дело шло о том, что по мере публикации показаний разных лиц по делу Корнилова все более выяснялась двусмысленная роль Савинкова во всем этом деле. Оказалось, что генерал Корнилов, очень храбрый партизан, но совершенно не выказавший дарований, требуемых от полководца, все время выдвигался Савинковым и его заместителем на посту главного комиссара армии, Филоненко86, путем их совместного давления на Керенского, на все более и более высокие военные посты из чисто политических видов; что между этими лицами и Корниловым был заключен негласный союз, в котором Корнилову предназначалась роль тарана в руках правительства против советов, а Савинкову и его товарищу -- роль "революционного прикрытия" его контрреволюционных действий; что Савинков все время пытался объединить Корнилова и Керенского в целях провозглашения с его собственным участием олигархической диктатуры; и что Савинков, в последний момент отброшенный напроломною тактикой зарвавшегося генерала в противоположный лагерь, и после этого не переставал вести себя чрезвычайно подозрительно, "пораженчески" распоряжаясь делами Петроградского военного округа, стараясь примирить Керенского с взбунтовавшимся главнокомандующим и замаскировать, скрыть от общественного мнения значение происшедших событий.
ЦК долго не предпринимал против Савинкова никаких мероприятий, ошибочно полагая, что он молчаливо сам давно прекратил всякую связь с партией и стал политически "диким". Когда Керенский велел арестовать Филоненко, некоторое время после выступления Корнилова оставшегося в ставке последнего в чрезвычайно подозрительной роли, а Савинков, исполнявший обязанности военного министра и бывший правой рукой Керенского, потребовал, чтобы либо был освобожден Филоненко, либо вместе с ним арестован и он, Савинков, то орган ЦК, "Дело народа" в статье В.М. Чернова требовал немедленного ареста Савинкова и приобщения его к числу подследственных по Корниловскому делу. В это время Ц[ентральный] к[омите]т получил сведения, что Савинков не упустил случая формально зарегистрироваться в одной из прифронтовых партийных эсеровских организаций. Тогда и было решено избрать трех лиц для допроса Савинкова в партийном порядке о роли, которую он играл в событиях. Савинков явиться для объяснений с комиссией отказался, демонстративно мотивируя это тем, что в составе ЦК, избравшего комиссию, имеются лица, вернувшиеся в Россию через неприятельскую страну с соизволения ее военных властей (точнее, в составе ЦК было одно такое лицо, представитель "левых с[оциалистов]-р[еволюционеров] интернационалистов" М.А. Натансон, действительно вернувшийся через Германию в составе второй партии эмигрантов, не вместе с Лениным87, а вместе с Мартовым88, -- когда известие о беспрепятственном впуске Ленина в Россию подало повод к слухам, будто Временное правительство заключило соглашение с германскими властями о пропуске русских эмигрантов в обмен за освобождение некоторых военнопленных.
Отказ Савинкова держать ответ за свои действия перед партией повел за собою его формальное исключение из партии, с опубликованием о том в газетах.
Но партийной дисциплине в этот момент грозили уже гораздо большие испытания. В заседании 17 сентября, очень немноголюдном, из 7 человек (Архангельский, Минор89, Ракитников90, Веденяпин91, Прилежаев92, Герштейн и Рихтер), был заслушан формальный протест Веденяпина против действий Авксентьева и Гоца, нарушивших свои обязанности по отношению к ЦК. По их требованию было создано экстренное собрание ЦК93 по вопросу о том, какую общеполитическую резолюцию по вопросу об организации власти проводить на фракционном с[оциал]-р[еволюционном] заседании делегатов Демократического совещания. Но когда ЦК экстренно собрался, то оказалось, что Гоц и Авксентьев сами на него не явились, но направились прямо на заседание коалиционного правительства на основе сговора с кадетской партией. Два члена ЦК из числа виднейших первые нарушили правило о единстве голосований членов ЦК, которое недавно по их настояниям было принято, как обязательное.
Значение этого происшествия для внутренней жизни ЦК и всей партии было чрезвычайно велико.
В момент, когда партии грозил откол левого крыла и когда левый центр решительно выступил против будущих сецессионистов94, -- самое центральное ядро ЦК распалось.
Когда лидер правого центра Авскентьев открыто выступил с защитой позиций крайнего правого крыла партии, с защитой коалиции во что бы то ни стало, сам голосовал и других приглашал голосовать за нее, то, несмотря на происшедшее при этом формальное нарушение дисциплины ЦК, существенно ничего не менялось. Ни для кого не было тайной, что он пошел в ногу с партийным центром лишь скрепя сердце, когда на III съезде коалиционное правительство трактовалось как положение переходное, впредь до дальнейшего изменения соотношения сил в стране в пользу социалистов. Но открытое присоединение к нему А. Гоца, коренного "центровика" из группы так называемых "сибирских циммервальдцев"95 , лидера эсеровской фракции в совете -- было партийной сенсацией. И в особенности сенсацией было то, что Гоц, всегдашний ратоборец за партийную дисциплину, в своем повороте направо не отступил перед нарушением постановлений ЦК при его деятельном участии прошедших.
С отходом Гоца направо -- отходом временным, но для партруководства роковым, ибо выпал на самый критический, решающий, поворотный момент в жизни партии и всей революционной страны -- в руки правого крыла переходил, в сущности, весь организационный аппарат партии, непосредственно руководимый А. Гоцем и В. Зензиновым96.
Таким образом, в подспудной борьбе разных течений внутри всего руководящего органа ПСР уперлась вплотную в общую проблему "партии и аппарата" -- проблему, постоянно играющую громадную, доселе недостаточно оцененную роль в партийной жизни всех времен и народов, -- проблему, которую не разрешить вовремя для партии означает вступление в чреватый всевозможными неожиданностями подспудный внутренний кризис.
Аппарат всякой партии представляет собою, mutatis mutandis97 , подобие государственной бюрократии. Партийная масса по отношению к ней является сборищем "управляемых" по отношению к "управляющим". Она имеет вид как бы "людской пыли", которая скреплена и цементирована именно "аппаратом", и без него как будто легко распадается на части. Доля истины в этом имеется. В партийной "периферии", во-первых, множество неофитов, новобранцев, еще нетвердых в принятой ими политической вере, плохо затвердивших парткатехизис и постоянно чувствующих потребность в "директивах". Во-вторых, партийная "масса" состоит в подавляющем большинстве из людей, отдающих политике вообще и партийным делам, в частности, лишь урывки своего свободного от повседневных трудов и забот времени. В противоположность им, люди "аппарата" целиком посвящают себя партийным делам и вопросам, ибо занятие ими становится их повседневною жизненной профессией. Отсюда более высокий уровень партийной начитанности, знания всей подноготной прошлого и настоящего партийной жизни, отсюда их престиж и способность к манипулированию живым "человеческим материалом" партии; отсюда и привычка рядового партийца признавать авторитет "аппаратчиков" и подчиняться как их конкретным указаниям, так и общим "внушениям".
Однако то, что является источником силы аппарата, служит одновременно и источником его слабости. Выделение "аппаратчиков" как бы в особую корпорацию с закрепленной исключительной влиятельностью легко развивает в них привычку смотреть на партию сверху вниз. Подобно всякой бюрократии, партийные "аппаратчики" обычно консервативнее партийной периферии. В их среде легко вырабатываются свои "традиции" и вступает в силу своеобразная инерция и рутина, вместе со склонностью к казенному оптимизму, к недооценке тревожных явлений и вместе с одиумом к "новшествам", как к опасным "экспериментам". Навыки "аппарата" оказывают сопротивление всему, что походит на резкое "изменение курса" партийной линии поведения. Зато в "аппарате" всегда очень сильны тенденции к узкому "практицизму", который в политике означает чрезвычайную эластичность в области компромиссов с соседними партиями, особенно там, где речь идет о соуправлении государством. А в тяжелые исторические моменты, когда правительственная власть является не столько "соблазном", сколько "тяжкою ношей", сопротивление аппарата может приобрести характер настоящего "ядра каторжника", которое партия должна влачить на своих ногах и которое лишает ее всякой свободы движений.
В 1917 г. именно по всем этим причинам аппарат не мог не оказать самого упорного пассивного сопротивления переходу от более спокойной и привычной, компромиссной, коалиционной тактики к такому казалось бы рискованному шагу, как принятие "тягот власти" целиком только на свои плечи укрепившейся в советах "революционной демократией". Все старые, исконные традиции партии, все десятилетия ее нелегального существования в качестве безответной оппозиции, все воспитанные этими десятилетиями навыки тоже резко противоречили переходу к роли правительствующей партии. Отсюда -- в начале революции -- мнимо "удобное" решение предоставить образование временного правительства "цензовикам", сохранив за собою лишь право контролирующего вмешательства при сохранении полной безответственности. Но и обнаружившиеся бессилие цензовиков справиться со взбаламученной, кипящей в котле революции страной не побудило сменить их у власти: это казалось прыжком в неизвестное. Другое дело -- дать в буржуазный кабинет несколько, лучше всего не слишком много, отдельных представителей, которые могут приноравливать темп и методы своей работы к темпу и методам буржуазных сотоварищей. "Аппарат" был естественно склонен бесконечно переоценивать опытность этих последних в том, что можно назвать "техникой" управления. Аппарат не был бы аппаратом, если бы он не переоценивал технической стороны дела, т[о] е[сть] аппаратнических навыков и талантов, требуемых функционированием самой правительственной власти, так как власть эта сама является в виде своеобразного многосложного и широкоразветвленного механизма, "аппарата".
История и опыт всех бюрократий показывают, как велика своеобразная сила этого аппарата. В плену у него нередко оказывается и сама верховная власть и действующее правительство страны. Законодатель может давать любые нормы, министр может декларировать любые директивы, но и те и другие останутся ударами шпаги по воде, если их будет саботировать простое пассивное сопротивление аппарата. Пройдя через аппарат, законы и предначертания власти на практике могут обратиться и часто обращаются с необычной легкостью и почти незаметно в свою собственную противоположность.
Во внутренней жизни микрокосма -- партии -- наблюдается та же картина, как в такой же жизни макрокосма -- государства.
Идейные вдохновители партии, наиболее адекватно выражающие ее цели и чаяния, ее духовный пафос, истинные "властители дум" партийной массы, далеко не всегда пользуются таким же авторитетом в партийном аппарате. Он имеет свои собственные авторитеты и группируется вокруг своих собственных воротил, иногда широким кругам вовсе не известных, но дергающих нити управления партией из-за кулис и создающих "практику", весьма и весьма отстающую от того, что в партии имеет формальную видимость общепартийного закона. Так было и в Партии социалистов-революционеров. Практика партии далеко отошла от почти единогласно принятой на III съезде концепции революции как революции не буржуазной, а народно-трудовой, переходной между классическими буржуазными революциями прошлого и интегрально-социалистической революцией будущего.
И стенограммы партийных съездов и конференций, представляющие неизменно картину решающей роли выступлений В.М. Чернова, как идейно-политического лидера партии, способны ввести читателей в большое заблуждение, если они не учтут одной его самой слабой стороны. Он, в противоположность хотя бы Ленину у большевиков, никогда не хотел или не умел держать в своих руках партийный аппарат. Он довольствовался преходящей и поверхностной решающей ролью на партийных съездах, конференциях, совещаниях. Ему почти всегда удавалось там проводить свои резолюции, но какая судьба постигнет их затем, поскольку и в каких формах будут они облекаться в плоть и кровь конкретных партийных действий, каким толкованиям подвергнут их официальные комментаторы, какие поправки практически внесет в них партийный быт, и в том числе психология аппарата, все это он предоставлял заботам и вниманию других своих сотоварищей, которым оказывал широкий морально-политический кредит, не всегда после достаточной проверки и не всегда с достаточным последующим контролем. Это чрезвычайно суживало его фактическое влияние на дела и жизнь партии, в ущерб его показной и внешней влиятельности в абстрактной сфере официальных партийных документов -- программ, платформ, деклараций, резолюций и бумажных директив. Таким образом, личные особенности лидера партии сыграли свою роль в постигших его линию поведения неудачах.
С другой стороны, немалое влияние на ход дел в Центральном комитете играли и личные особенности ряда других его выдающихся деятелей.
Самая крупная после Чернова роль неизменно выпадала на долю Абрама Гоца. Очень многое соединилось для того, чтобы выдвинуть его на первый план. Он был младшим братом рано умершего Михаила Гоца98, очень крупного революционера, одного из основателей и вдохновителей партии, игравшего в ее организации роль как бы "начальника генерального штаба", и в то же время человека редкой души, обладавшего большой личной обаятельностью: он удостоился от такого знаменитого партийного вождя, как Г.А. Гершуни99, почетного наименования "совести партии". Ореол, окружавший память рано умершего старшего брата, бросал отраженный свет и на младшего, который напоминал его многими внешними и внутренними чертами. В эпоху самой ожесточенной борьбы партии с самодержавием Абрам Гоц сменил общепартийную пропагандистско-агитаторскую деятельность на специально-боевую, террористическую деятельность, которая в партийном сознании имела наиболее героическую репутацию. При всем этом Абрам Гоц обладал, подобно брату, огромным запасом энергии и умственной настойчивости, вооруженной большим практическим здравым смыслом и "маневренным чутьем", свойственным политику. От старшего брата его существенно отличал, однако, один привходящий психический ингредиент: известная доля воспитанной в атмосфере политического маневрирования хитрости. В то время как Михаил Гоц подкупал сердца величайшей порывистой непосредственностью и искренностью, Абрам Гоц заменял их большим прирожденным тактом и ловкостью, не исключавшими известной скрытности, и уменьем быть, что называется, "себе на уме". Абрам Гоц умел обращаться с людьми, лавировать, избегать резкой постановки вопросов, сглаживать острые углы, "быть с иудеями, как иудей, чтобы приобрести иудеев, и с язычниками, как язычник, чтобы приобрести язычников"100. В его натуре лежала некоторая намеренная недоговоренность и склонность не выступать с вполне открытым забралом; игру "в закрытую" он предпочитал открытой. Непосредственное ощущение своего подлинного "искусства политического маневрирования" направило одно время этого крупного политического работника в мелководное русло так называемой конъюнктурной политики и даже в еще более мелкое русло политики чисто кулуарной. Результаты большого исторического состязания встревоженных и мобилизованных революцией крупных массовых социальных соединений подменялись при этом закулисным комбинаторством среди репрезентативных фигур; вместо ставки на классы делалась ставка на имена, на персональные амбиции, репутации, симпатии и антипатии. Политика мельчала и граничила с политиканством.
Все искусство политического влияния, организованного давления, заботливой психологической обработки затрачивалось на то, чтобы склонить Керенского идти не тем путем, какой подсказывается ему его своенравной мечтой превратиться в суперарбитра всех противоречивых течений и тяготений внутри революции, а тем, который дает возможность наиболее полного использования его влиятельности и популярности партией; а через Керенского найти подходящие крупные персоны буржуазного национал-либерального лагеря, для того чтобы склонить их идти или принимать видимость идущих в ногу с революционной демократией и ее Советами. Из революционера Абрам Гоц превращался в дипломата, в хитроумного политического шахматного игрока, чей успех зависит от уменья до конца разгадать план противника, свой же план замаскировать до полной неразгадываемости. Абрам Гоц неустанно плел эту тонкую политическую ткань -- нити рвались, плетенье распускалось, Абрам Гоц снова связывал концы, чинил, заплетал и продолжал закруглять свое политическое кружево. Происходи все это в нормальное, устоявшееся время, когда течение исторической жизни нашло свое естественное русло, эта работа имела бы, вероятно, свой конструктивный смысл; но в эпоху революционного половодья она поражала своей бесплодностью и сгущала вокруг себя атмосферу нетерпения. Предаваться ей значило дразнить массовую стихию, и без того доведенную почти до белого каления.
Основным помощником в деле аппаратной обработки партии был В.М. Зензинов -- типичный образец партийного бюрократа или "делового министра", как его когда-то прозвали в кругу близких друзей. Он, действительно, соединял в себе многие отличительные достоинства партийного "чиновника от революции". Чрезвычайно усидчивый, настойчивый и уравновешенный, умеющий терпеливо "бить в одну точку", без творческих дарований и синтетического ума, "кусочный политик", он органически отдалялся от всего, что отдавало "крайностью", и столь же органически тяготел к какой-то достаточно неопределенной "золотой середине". Ничто у него не выходило талантливо, но все выходило прилично, умеренно и аккуратно. Внутренняя сухость и холодность смягчались в нем внешней сентиментальностью, а педантизм воспитанностью, выдержкой, хорошими манерами и подчеркнутой изысканной корректностью. Он происходил из хорошей, культурной крупно-коммерческой среды и в общении с людьми буржуазных партий производил впечатление почти своего, и во всяком случае не вносящего диссонансов человека comme il faut101, достойного всякого уважения. У него не было никаких возмущающих течение его общественной работы, сильных индивидуальных страстей, и он пользовался поэтому репутацией безупречности, политической выдержанности и преданности партии. Это был блестящий образец политической посредственности -- большого человека на малые дела. В деле непосредственного руководства партийным аппаратом он был незаменимым и неподражаемым.
Что касается до лидера правого крыла Н.Д. Авксентьева, то он являлся типическим образцом "репрезентативной фигуры", прежде всего по внешним данным: благородной импозантной наружности, отличным голосовым средствам, убедительному и рассудительному тону, обладанию ораторскими приемами, от хорошо отточенного стиля вплоть до условного, несколько ходульного пафоса, образованности, хорошей формальной логике, литературному вкусу и остроумию. Авксентьеву по личной одаренности всего более подходила бы профессия популярного модного лектора и человека кафедры. Вековая ненормальность политического и правового положения России толкнула его на тернистое, мало подходящее ему поприще революционера, отяготила его исповеданием социалистической системы, удержала его теоретическую логику в рамках дилетантизма, заставила его холодную и спокойную натуру насиловать себя и разогреваться до роли политического публициста, требующей стремительного и пламенного темперамента, от которого Авксентьев был далек как небо от земли. Все это формировало тип севшего "не в свои сани" политического неудачника, которому революция -- отдает он себе в этом отчет или нет -- становится в тягость. Поэтому было более чем естественно, что незадолго до начала мировой войны, он выступил во главе группы "Почин"102 с основною тенденцией -- ликвидаторства по отношению ко всему специфически нелегальному, подпольному, революционному в партии, и, несмотря на разгар Столыпинской контрреволюции, развивал утопию постепенной легализации основных функций партийной жизнедеятельности. Приход мировой войны еще более подчеркнул направление его политической эволюции. Он защищал линию поведения, в центральной группе партии получившую имя "неокадетской": революционному и оппозиционному лагерю надо отбросить на время свои непримиримые позиции и сплотиться для обороны страны вокруг власти, несмотря на монархический ее характер, "обволакивая" ее и тем подготовляя поворот ее, вольный или невольный, на путь либерализма и демократизации режима. В Февральской революции Авксентьев и его друзья не почуяли присущей народному движению грандиозной силы отталкивания от всего старого; они приветствовали эту революцию как "малую революцию", по мотивам своим чисто патриотическую и общенациональную, сделанную скрепя сердце во время войны, чтобы избавиться от неспособной, насквозь прогнившей власти, фатально ведущей страну к поражению; как революцию во имя более успешного ведения и победоносного завершения войны союзом всех освобожденных "живых сил" страны. Все, что в революции не укладывалось в эти рамки, т[о] е[сть] почти вся революция, могло Авксентьевым и его друзьями лишь претерпеваться, как неизбежное зло. Поэтому роль Авксентьева в жизни советских организаций сводилась преимущественно к тому, чтобы совместно со сродным ему психологически правым меньшевиком Скобелевым103 он появлялся в самые поворотные и переломные моменты жизни советской "революционной демократии", когда в ней назревало стремление возглавлять революцию, отстранив от государственного руля дряблых и фразистых "революционеров поневоле". Авксентьев и Скобелев боролись с этим стремлением всегда одним и тем же испытанным средством: распространением паникерской атмосферы, раздуванием тревожных слухов о близком крушении всего фронта, о грандиозных немецких подготовлениях ко вторжению в самое сердце революционной России. Поражая, подавляя воображение советского большинства созерцанием пропасти, уже разверзающейся под самыми ногами всех партий, борющихся между собою за то, какое направление дать революции, Авксентьев и Скобелев увещевали, заклинали, взывали ко всеобщему объединению для решения вопроса всех вопросов -- "быть или не быть" не только революции, но и России вообще. Создать такие настроения значило снять с очереди все неудобные, возбуждающие страсти глубокие проблемы, привести к перманентному самоузреванию революционной демократии, к ее капитуляции перед национал-либеральным саботажем всего социального содержания революции, к возврату в опротивевший всем тупик коалиции, основанной на политическом взаимопарализовании участников. "Коалиционные" круги очень ценили эту миссию Авксентьева в советах и, став среди них persona gratissima104, он проложил себе дорогу на ответственные государственные посты. Авксентьев во Временном правительстве пробовал свои силы на трудном поприще министра внутренних дел. В стране, только что свергшей иго абсолютизма, было возможно два пути. Или -- путь нового якобинизма105: использовать привычку страны к централизации и даже усугубить ее, сделав ее централизацией революционной, покрыв страну густою сетью правительственных комиссаров, внедряющих повсюду революцию, политическую и социальную, по одному плану, в заранее предначертанных формах и рамках, в порядке своеобразного просвещенного абсолютизма106 во имя республиканских лозунгов и революции сверху, во имя избежания социальной пугачевщины107 снизу. Или превратить Министерство внутренних дел в министерство самоуправлений, ограничив его роль систематической ликвидацией, радикальным выкорчевыванием въедавшегося веками в плоть и кровь страны бюрократизма, развязыванием инициативы населения, построением стройной системы размежеванных между собою самоуправлений, от деревенского и районного через волостные, уездные, губернские до областных, с превращением центральной администрации в простую систему координации, согласования администраций областных. Авксентьев не пошел ни по тому, ни по другому: его министерство было пустоцветом. Но по мере того как имя Авксентьева становилось в народных низах, после недолгой популярности, все более одиозным, росло и неудовлетворенное честолюбие этого все более переоценявшего свои силы человека, мечтавшего унаследовать как теряемую Керенским популярность, так и его исключительное место по "возглавлению" революции. Эта заветная мечта Авксентьева была как будто им достигнута уже в следующий период, после большевистского переворота, во время поволжско-урало-сибирского противобольшевистского движения: Авксентьев стал председателем так называемой Уфимской "директории"108, поселившейся в глубоко провинциальном Омске и объявившей себя оттуда "Всероссийским правительством". Бесславный крах этой "директории" подвел окончательный итог его квази-революционной карьере и предопределил дальнейшую судьбу Авксентьева эмигранта, по инерции продолжавшего и среди беженской политической сутолоки строить подобие старых коалиций, соединяя словесные орнаменты размагниченного "салонного социализма" с фразеологией мнимого "политического реализма", тратившего остатки надорванных неудачею сил на "демократизацию" насквозь антиреволюционного и антидемократического "белого движения". Все это кончилось тем, что А. Гоц, Е. Тимофеев109, М. Гендельман и другие центровики, в течение 1917 г. соединившиеся было с Авксентьевым против черновского "левого центра" и этим разрушившие единство Центрального комитета, в конце концов, невзирая на старинную личную дружбу, настолько духовно отчуждились от Авксентьева, что, оставшись, после отъезда Чернова за границу, душею и организационным средоточием Центрального комитета, сочли себя вынужденными исключить Авксентьева вместе с еще более поправевшим товарищем его Фундаминским, из рядов партии; и, по иронии судьбы, за нарушенные права обоих исключенных, приговор над которыми был произведен заочно, без выслушивания обвиненных, должен был -- не из политических мотивов, а единственно из соображений чистой справедливости -- выступить не кто иной, как их политический bte noire 110 В.М. Чернов.
Но все это произошло много позже, в сентябре же 1917 г., Гоц и Зензинов переживали медовый месяц своего тесного сближения с Авксентьевым. Но не все их сторонники последовали за ними; некоторым этот зигзаг-курс их политики показался неожиданным и ошеломляющим, особенно когда он был закреплен открытым нарушением дисциплины Центрального комитета.
Характерно, что протест против действий Гоца заявил сторонник правоцентрового течения Веденяпин и что при голосовании вопроса, принять или отвергнуть этот протест, только один из собрания воздержался, все же остальные высказались за, хотя в собрании, кроме Веденяпина, были и еще достаточно правонастроенные лица, как Архангельский, Минор и другие. Это был бунт правоцентровых элементов против своих лидеров.
Но уже на следующем собрании, 18 сентября, новый блок правых и правоцентровых сумел нанести еще одно жестокое поражение принципу партийной дисциплины. Голосами шести членов (Авксентьева, Зензинова, Гоца, Минора, Архангельского и Розенблюма) было решено, что члены ЦК получают право "выступать от других организаций, не считаясь с партийными директивами". Маневренное значение этой победы было для них очень велико. Дело в том, что в рядах Российской социал-демократической партии меньшевиков в это время происходил такой же болезненный процесс острого расхождения по вопросу об организации власти, как и в рядах ПСР. При этом Л. Мартов, основатель и главный идеологический вдохновитель меньшевизма, остался в меньшинстве и очень остро переживал трагедию временного отхода от него его партии. Последняя перешла под руководство Церетели111 и Дана112 и стояла на той точке зрения, что русская революция, согласно марксистской догме, является революцией буржуазной, а буржуазную революцию пролетариату приходится делать вместе с буржуазией. Л. Мартов, не менее Чернова видевший, что сохранение коалиционного правительства в данных условиях вконец ослабит его и сделает легкою жертвой большевиков, убедился, что с этим взглядом он в меньшевистских рядах обречен пока на почти полную изоляцию.
Сторонники коалиции во что бы то ни стало в эсеровском ЦК, после Корниловского мятежа почувствовавшие, что в партийных рядах их взгляды потеряли престиж, надеялись теперь, что в Демократическом совещании, вместе с меньшевиками, беспартийными и разными мелкими квазисоциалистическими группами и кооператорами смогут составить верное коалиционному принципу большинство. Теперь им необходимо было развязать себе руки, чтобы действовать уже от имени большинства Демократического совещания -- так, как им не дают права [действовать] постановления ЦК партии.
И действительно, после того как Демократическое совещание кончилось, в сущности, ничем, показав, что по основному вопросу о власти элементы совещания раскалываются на два друг друга уравновешивающих лагеря, Керенский получил возможность действовать по-своему и образовал еще один коалиционный кабинет, еще бесцветнее и безнадежнее предыдущих. Деятельное участие в переговорах принимали два члена ЦК, Гоц и Авксентьев, вместе с третьим крупным с[оциалистом]-р[еволюционе]ром, московским городским головою Рудневым.
В силу предыдущего постановления они действовали вне контроля ЦК и только постфактум отдали ему в этом отчет. ЦК было предложено высказаться в том смысле, что все обстоит в порядке, ибо надо "считать, что тт. Гоц, Авксентьев и Руднев выполнили поручение, возложенное на них Демократическим совещанием".
Но даже и при такой формальной постановке вопроса результат голосования оказался чрезвычайно жидким. Семь голосов высказалось за принятие такой резолюции, семь воздержалось, считая ненормальным самое предыдущее решение ЦК, разрешавшее его членам считать себя свободными от его политических директив при выполнении "поручений других организаций".
Следует отметить, во-первых, что все эти постановления были приняты в отсутствие В.М. Чернова, и, во-вторых, что представитель крайнего левого крыла партии, М.А. Натансон, поддерживал все предложения правых, ослаблявшие дисциплину, имея в виду затем использование их в интересах своего сепаратизма и левым крылом.
Положение становилось, таким образом, все более двусмысленным. ЦК терял свою авторитетность. Его решения, проводимые большинством шести голосов против пяти, или полупринимаемые семью против семи воздержавшихся, при общем числе членов в 20 человек, свидетельствовали о том, что его, как высшего руководящего центра партии, как воплощения единого партийного разума и единой партийной воли, более не существует. Руль ускользает из его рук. Он все чаще и чаще старался просто уклониться от решения больших вопросов. Так, в порядок дня был поставлен общий вопрос "о левых и правых социалистах-революционерах". Решение состоялось: "Отложить до следующего заседания". Но на следующем заседании этого пункта не было, и он автоматически исчез для целого ряда заседаний. Не вспомнили о нем даже и тогда, когда 27 сентября член партии, старый журнальный деятель Миролюбов113 сделал ЦК от лица своих товарищей формальное заявление "о вновь образовавшемся организационном Совете ПСР", ядро которого составляют старые партийные работники, группирующиеся вокруг газеты "Воля народа". А между тем речь шла ни больше, ни меньше, как о создании общероссийского организационного центра крайнего правого крыла социалистов-революционеров, т[о] е[сть] о приступе их к организации особой партии внутри партии -- явления, партийным организационным уставом еще никогда не предусматривавшегося. Резолюция собрания, с "правоцентровым" в большинстве своем составом, [принятая] в отсутствие В.М. Чернова, гласила: "Принять к сведению". 24 сентября в таком же составе большинством 9 голосов против четырех при трех воздержавшихся прошла резолюция Розенблюма по вопросу о созыве VIII Совета партии, и в результате ее постановлено: "Довести до сведения всех партийных организаций, что экономическая конференция, назначенная на 26 сентября, и VIII Cовет партии, назначенный на 1 октября, откладываются впредь до особого извещения. Конференция по вопросу об экономическом положении страны, разумеется, прошла бы очень неспокойно, и отразила бы ту растущую в партии неудовлетворенность Ц[ентральным] К[омите]том, которая разразилась потом целою бурею на IV партийном съезде. Что касается Совета партии, то, будучи учреждением с высшею компетенцией, чем ЦК, он один в этот момент мог бы вмешаться в разногласия, раздиравшие ЦК, и своими директивами выправить линию его поведения. Но только образовавшееся, еще слабое, неверное и неустойчивое новое большинство ЦК из блока правых и правоцентровых его элементов спешило закрепить свое положение и должно было избегать появления перед более широкими правомочными партийными инстанциями.
Прежнему, левоцентровому руководству оставалось только апеллировать к партийному общественному мнению путем печати и открытых собраний. Создавшаяся в ЦК "коалиция направо", за несколько времени перед тем фактически упразднившая для себя партийную дисциплину, на этот раз решила восстановить ее против других с небывалою силой. На малолюдном заседании 27 сентября, шестью голосами (Авксентьева, Архангельского, Зензинова, Гоца, Затонского114 и Гендельмана) против двух, при двух воздержавшихся, была принята резолюция Зензинова: "Во всей своей политической деятельности ЦК выступает, как единое целое, и все члены его связаны внутреннею дисциплиной. Принятые постановления проводятся ЦК как таковым и все члены ЦК обязуются проводить общие решения ЦК во всех своих выступлениях вне партии, без права отстаивать мнения меньшинства и без права отдельного, идущего вразрез с мнением ЦК, голосования".
Этим было постановлено и предрешено, между прочим, постановление следующего заседания, 28 сентября. "Слушали: о разногласии в редакции "Дело народа" по поводу статьи В.М. Чернова. Постановили: статью В.М. Чернова "Уроки Демократического совещания" в "Деле народа" не печатать".
Для понимания как этого последнего, заключительного эпизода, так и всех предыдущих заявлений, протестов, голосований и переголосований с неопределенными результатами, необходимо принять во внимание то, что произошло на Демократическом совещании.
Как мы видели, Демократическое совещание официально созвано было для того, чтобы авторитетно вмешаться в решение вопроса о воссоздании Временного Революционного Правительства, частью распавшегося, частью ликвидированного Керенским во время Корниловского мятежа.
Керенский воображал, что может воссоздать его сам, без всякого постороннего вмешательства, как будто ровно ничего не произошло, приблизительно на прежних общих основаниях. Он рассчитывал, что пост фактум его действия если и не одобрят, то волей-неволей с ними примирится и социалистическая и несоциалистическая демократия. Пусть они ведут между собою партию "на выигрыш" после, по окончании войны или созыва Учредительного собрания; пока же пусть довольствуются "ничейным" концом: в умении своим вмешательством свести дело к такому концу и заключается все искусство Керенского.
Но мятеж Корнилова переполнил чашу терпения. В советах не было компактного большинства против коалиции. Оно не приложило бы своей печати ни к какой комбинации, кроме однородного правительства "единого рабоче-крестьянского фронта". Кое-где оно заходило еще дальше этого, и впадало в большевизм. Большевики вместе в союзниками уже были гегемонами, или недалеко от этого, в советах обеих столиц115. Были опасения, что пример столиц показывает советам других городов картину их собственного не очень далекого будущего.
Этот оборот событий и расколол прежде единое, центристское, эсеро-меньшевистское руководство советской демократии. Левый центризм говорил: нет другого средства остановить большевизацию советов и следом за ним идущую большевизацию народных низов вообще, как только дать им подлинно революционное Временное правительство, углубляющее социальные завоевания революции в реалистической, а не в утопической, как у большевиков, форме. Такое правительство, правда, наткнется на оппозицию цензовых элементов и, может быть, на новые заговоры и мятежи, вроде корниловского. Верно и то, что большевики не уменьшат, а увеличат свой напор на такое правительство и тоже попытают насильственные способы действий116. Но если, опираясь на свою популярность в трудовых массах, правительство это сумеет расправиться с реакционными заговорщиками с полной революционной решительностью, то оно сможет себе разрешить так же сурово отразить и покушения на власть с большевистской стороны. Бессилие нынешнего правительства против большевиков объясняется тем, что коалиция с цензовыми элементами заставляет его менажировать корниловцев117 и т. п. правых заговорщиков, а употреблять одностороннюю репрессивную политику только налево революционная страна не может позволить.
Правая центровая часть прежнего руководства советской демократии не верила в прочность такого правительства, недооценивала растущую силу левой демагогии и переоценивала силу воскресающей правой контрреволюции. Быстрая ликвидация Корниловского мятежа представлялась ей счастливой случайностью, объясняемой лишь скверной организацией мятежа, негодностью руководства им. За благополучно миновавшей корниловской опасностью ей рисовалась идущая следом несравненно большая калединская опасность118, опасность всеказацкой Вандеи119. Для ослабления, умиротворения, разоружения этой опасности она считала необходимым найти цензовые, буржуазно-землевладельческие элементы, способные идти в ногу с революцией, если возглавляющая ее трудовая демократия прибегнет к мудрому самоограничению. Таким образом, по существу, правоцентровая советская группа должна была поддерживать коалиционные эксперименты Керенского. Но вера ее в Керенского, как в бескорыстно-идейного, надежного и удачливого носителя этой политики была подорвана: она уже боялась и его капризного импрессионизма120, и его выросшей самонадеянности, и его неразборчивости в преследовании поставленных целей. Ей надо было держать Керенского под непрерывным контролирующим давлением демократии; когда-то она для этого располагала послушным орудием в лице советов; ослабленная расколом центризма на правый и левый центризм и теряя почву в советах, она должна была заменить их чем-то новым, где влияние советов было бы сбалансировано присутствием более умеренных элементов. Демократическое совещание должно было дать им возможность свободно маневрировать, с одной стороны, сдерживая радикализм советов, а с другой стороны, усиливая давление на Керенского.
Таким образом, Демократическое совещание и выкроенный из него Предпарламент были проектированы как новая база, соответствующая новому правоцентровому руководству.
Советы отныне по составу своему годились как база лишь для нераздельного центризма, характеризуемого именами Церетели -- Дана -- Гоца -- Чернова, и даже с дальнейшим раздвижением его влево, до Мартова включительно. Оторвавшись от советской базы (и тем самым уступая ее большевикам), центризм сменился правоцентровой группировкой, вне которой оставался не только Мартов, но и Чернов, но которая зато раздвигалась вправо до Авксентьева включительно.
Демократическое совещание, однако, составом своим не оправдало надежд правоцентровой группы. Ход общих прений показал, что коалиционистские настроения сильно ослабели не только в советах. Из среды различных составных частей совещания подавались многочисленные проекты резолюций, общий дух которых был таков, что правоцентровая резолюция вряд ли могла рассчитывать получить приоритет и быть положена в основу дальнейшей проработки.
Делу не помогло и появление Керенского, который произнес с обычным пафосом речь, которая должна была служить опровержением толков о его поправении и морально обезоружить оппозицию заявлением, что Керенский сегодня же отдаст в руки совещания тяжелое бремя власти, если совещание не приемлет принципа коалиции, отвержение которой Керенский считает гибельным и без которой он никакого участия в правительстве не примет; Керенский пожал бурные аплодисменты приблизительно половины собрания; он смягчил недовольство другой половины, заявив, между прочим, что ему инкриминируют восстановление смертной казни на фронте121, а между тем он до сих пор еще не утвердил ни одного вынесенного армейскими судами смертного приговора. Удовольствуясь этим эффектом, Керенский немедленно после произнесения речи исчез, не принимая более никакого участия в заседаниях.
Не помогло и обдуманное, сдержанное и веское выступление Церетели, умело отграничившего правоцентровое большинство от полной ответственности за действия Керенского и даже сумевшего дать ему косвенное предостережение, говоря о демократии, которая сама виновата в том, что ее безграничное идолопоклонство приводит иногда к тому, что у ее представителей, стоящих у власти, кружится голова и теряется контроль над собой.
Чем ближе придвигался момент голосования, тем более гадательным становился его результат и тем более рискованным представлялось положение правоцентровой группы. Ища благополучного выхода, она в этот критический момент ухватилась, как за якорь спасения, за широкие прерогативы председателя совещания, своего единомышленника Н.С. Чхеидзе122.
Этот очень авторитетный и пользовавшийся всеобщим уважением человек заявил, что большое количество предложенных проектов резолюций очень затруднит и удлинит голосование о том, какой из них положить в основу резолюции совещания. Поэтому он прежде всего предлагает голосовать основной принцип: за или против коалиции? Это решение сразу упростит дело, автоматически устранив все резолюции, базирующиеся на ином решении, чем то, которое принято собранием. Раздались протесты. Одни заявляли, что абстрактные принципы голосовать нелепо, что вопрос о коалиции безотносительно к условиям и размерам коалиции -- фиктивный вопрос; другие -- что вся коалиционная проблема сводится к тому, с кем и какую можно заключить коалицию; и так как некоалиционным было бы лишь безусловное однопартийное правительство, которого никто не предлагает, то голосование "общего принципа" просто излишне. Горячность протестов объяснялась тем, что данный способ голосования связывал части собрания руки. Так, сторонники образования в данный момент более однородного правительства (левоцентровые элементы) в рядах самого ЦК партии социалистов-революционеров не имели права голосовать против коалиции вообще, ибо последние постановления ЦК, не настаивая на коалиции с партией к[онституционных] д[емократов], сохраняли идею искания других "коалициоспособных" цензовых элементов (в то время шла речь о возможности, с одной стороны, привлечения "белых ворон" из лагеря цензовиков персонально, как деловых фигур, а с другой, отвлечения индустриальной буржуазии от союза с землевладельческой, упрямо противившейся земельной реформе, и об образовании новой радикально-буржуазной партии под предводительством Некрасова и Терещенко); но им было трудно голосовать и за коалицию -- из опасения быть ложно истолкованными и дать повод думать, будто они за продолжение старой коалиционной политики. Однако председатель своею дискреционною властью123 устранил все возражения "к порядку голосования" и поставил на голосование: кто за и кто против? Было выставлено с разных сторон требование поименного голосования. Целый ряд левоцентровых делегатов, с Черновым во главе, вынужден был воздержаться, даже не объяснив мотивов своего воздержания и дав тем пищу для недоуменных толков и пересудов. Но они помнили постановление ЦК: "В случае несогласия с позицией ЦК допускается лишь воздержание от голосования без права его мотивировки".
Голосование кончилось, и оказалось, что, хотя и слабым большинством, но Демократическое совещание высказалось "в принципе" за коалицию. Правоцентровый президиум уже торжествовал победу и заявил, что настоящим голосованием вопрос исчерпан. Посыпался новый ряд протестов. Чернов от левоцентровых эсеровских элементов и Богданов124 -- от таких же меньшевистских заявили, что решение вопроса не только не кончено, но теперь только оно начинается. Раз "вообще" совещание хочет коалиционной власти, то теперь предстоит решить вопрос о границах коалиции, должны быть отмежеваны те элементы, "коалициоспособность" которых отвергается. И вот, в первую очередь они предлагают следующую резолюцию: партии к[онституционных] д[емократов], как партии, доведшей свои антирабочие, антикрестьянские, антисоциалистические тенденции до прямой поддержки контрреволюционного мятежа Корнилова, места в коалиции быть не может. После некоторого сопротивления президиума ему все-таки приходится поставить эту резолюцию на голосование, и она проходит большинством, значительно высшим, чем нашлось за "принципиальное" признание желательности коалиции. Потерпевшая поражение правоцентровая группа негодует: раздаются возмущенные заявления, что второе голосование противоречит первому, что они оба исключают друг друга и что надо считать их как бы не бывшими. Президиум совещается. Наконец, правоцентровая группа находит спасительный маневр. Чхеидзе заявляет, что президиум рассматривает первое голосование как принятие основной резолюции, а второе как принятие поправки к ней; теперь предстоит окончательное голосование резолюции вместе с поправкой. Новые протесты, на этот раз уже с противоположной стороны. Чернов заявляет, что никакой поправки не вносил, ибо поставленный на предварительное голосование вопрос -- кто за, кто против коалиции -- есть только вопрос, а вопрос -- не резолюция, к которой можно вносить поправки. Наконец, по общепринятым правилам ведения собраний, основная резолюция никогда не голосуется раньше поправок; может голосоваться лишь предложение положить эту, а не иную резолюцию в основу дальнейшего обсуждения, чего в данном случае не было, ибо президиум, несмотря на ряд заявлений, отказался следовать этим обычным путем. Требуют занесения в протоколы протеста против новой неправильности и произвольности в порядке постановки вопроса на голосование. Но президиум снова прибегает к своему дискреционному праву и ставит на голосование "соединенный" текст, по которому, собрание, высказавшись в принципе за коалицию, полагает, что по таким-то и таким-то мотивам кадетская партия должна остаться за ее пределами.
Но перед голосованием начинается ряд заявлений по мотивам голосования. Группа Церетели--Дана заявляет, что голосовала за коалицию, но так как поправка об оставлении кадетской партии за ее пределами подрывает самую мысль о коалиции, то она будет голосовать против резолюции в целом. Затем такое же заявление делается от группы Авксентьева--Гоца, тем самым опять идущей сепаратно за пределы решений ЦК. Тогда за представившийся случай радостно хватаются большевики и тоже заявляют, что будут голосовать против резолюции в целом, но по противоположным основаниям: им мешает голосовать за резолюцию в целом ее первая часть, санкционирующая то коалиционное "издевательство над требованиями рабочего народа, которому нет и не может быть оправдания". Далее приблизительно то же высказывает от "левых с[оциалистов]-р[еволюционеров]-интернационалистов" их лидер Камков125. Картина получается ясная. Блок левого и правого крыла общими усилиями проваливает резолюцию и обращает в ничто всю работу совещания. Тщетно Мартов бросается спасать резолюцию и взывает к собранию -- проголосовать ее и, несмотря на ее несовершенства, принять как директиву для образования нового правительства.
Иронические крики: "Мартова -- председателем совета министров". Голосование происходит. Результаты ясны: резолюция в целом отвергнута. Демократическое совещание осталось без всякого решения того основного вопроса, ради которого было собрано. Это было полное банкротство революционной демократии.
Дальнейшая история хода Демократического совещания представляет мало интереса. Фиаско всего предприятия было первым голосованием уже предрешено. Заседания его прерывались для работ согласительной комиссии, мучительно трудно искавшей и не находившей компромисса. Наконец, по предложению Церетели, было решено: вопрос о коалиции оставить открытым и более к нему не возвращаться. Подойти к вопросу с другой стороны: выработать программу положительных мероприятий, которую должно будет проводить новое правительство; пусть состав правительства определится сам собою; в него войдут те лица или представители тех групп, которые согласятся сделать эту программу своей; наблюдать за проведением этой программы в жизнь и будет специальный орган, избранный Демократическим совещанием; в его состав, в качестве меньшинства, могут быть введены представители общественных элементов, не участвовавших в Демократическом совещании, т[о] е[сть] представители цензовиков, и тогда он станет "предпарламентом". Однако все эти постановления походили уже на "клочок бумаги". Убедившись, что Демократическое совещание не решается взять в свои руки образование "однородного" правительства, Керенский не стал даже дожидаться конца его работ и приступил к постепенному опубликованию имен отдельных, уже навербованных им министров. Когда, наконец, у Демократического совещания была готова "правительственная программа", которая должна была предрешить личный состав правительства, то оказалось, что новые министры-кадеты связать себя этой программой отказываются. В воздухе опять запахло кризисом только что созданного кабинета и уходом самого Керенского. Правоцентровое руководство снова было как будто отброшено логикой собственной же программой работы, к составлению нового правительства, однородного в смысле безусловного согласия с начертанной программой. Иначе говоря, правый центр должен был либо, держась за программу, аннулировать все сделанное и перейти на позиции левого центра, либо, забыв собственную программу, склониться перед упорством Керенского и ультиматумом кадетов. Он избрал, хотя и не без колебаний, второй путь. Был момент, когда Гоц отправился вместе с Авксентьевым и Рудневым к Керенскому, имея в запасе готовый список членов нового Временного правительства, составленный Черновым, без Керенского, -- с Церетели в качестве министра-президента и министра иностранных дел. Однако список этот так и остался в резерве. Делегация Демократического совещания постепенно, шаг за шагом, делала уступки не только из начертанной программы и не только по вопросу о пропорциональном соотношении в Предпарламенте цензовиков и революционной демократии, но даже из самого принципа ответственности власти перед будущим Предпарламентом. В итоге всей этой компромиссной работы "Предпарламент" остался лишь в качестве совещательного учреждения, чем-то вроде земских соборов126 при старорежимном самодержавии (по формуле "правительству -- сила власти, земле -- сила мнения"). Он даже не получил права запросов. Цензовики получили в нем представительство, сильно повышенное сравнительно с тем, какое им было потом дано выборами на основе всеобщего избирательного права. Правительство опубликовало как свою платформу, выработанную Демократическим совещанием, но после ретушировки, которая делала ее шагом назад сравнительно с платформами, уже публиковавшимися ко всеобщему сведению от имени предыдущих составов Временного правительства.
Таков был результат, по поводу которого ЦК семью голосами при семи воздержавшихся согласился воздержаться от оценки его и констатировать лишь, что "Авксентьев, Гоц и Руднев выполнили поручение, данное им Демократическим совещанием".
Статья В.М. Чернова "Уроки совещания" была первой в целой серии "Из политического дневника", в которой автор начинал систематическую критику ошибок революционной демократии, т[о] е[сть] советских центрово-социалистических партий. Поправевшее большинство ЦК наложило на эту статью свое вето. Чернов предложил, чтобы статьи его пошли с оговоркою о несогласии с ними редакции и ЦК партии, взывая и к естественному праву всякого члена партии на деловую и серьезную, написанную в товарищеском тоне критику ее решений. Ему был дан устами А. Гоца ответ, что в том-то и беда, что В.М. Чернов -- не "всякий" член партии, а ее исконный и общепризнанный лидер, а потому какими бы оговорками и примечаниями ни снабдить его статьи, а их резонанс будет таков, как будто именно в них и выражены разум и воля партии.
Ставший представителем нового поправевшего большинства ЦК А. Гоц в заседании его при весьма щекотливых объяснениях большинства с В.М. Черновым выразил мнение первого в словах: "В том-то и заключается трагедия партии социалистов-революционеров, что в самый критический момент жизни партии и революции общепризнанный лидер партии и сама партия перестают понимать друг друга и расходятся в разные стороны". Ответ В.М. Чернова гласил, что, по его мнению, он и партия по-прежнему едины, но уходят в сторону, сбиваясь с подлинно-эсеровского пути, командные верхи партии, которым вследствие этого грозит опасность превратиться в штаб без армии, притом который, сам того не сознавая, систематически льет воду на мельницу большевиков и готовит их близкое торжество.
Обе стороны разошлись, не примиренные, готовясь встретиться на IV общепартийном съезде, который и должен рассудить их политическую и организационную тяжбу.
С этого времени В.М. Чернов систематически отстраняется как от работы в Предпарламенте, который считает учреждением безвластным и ненужным, так и в самом ЦК, где предоставляет новому большинству без помех проводить свой "новый курс", неся всецело на своих плечах ответственность за него и за его результаты перед партией. 2 октября В.М. Чернов получил месячный отпуск "для объезда России" (и фронта, в частности), ради непосредственного общения с массами, от которых, на его взгляд, ЦК совершенно оторвался.
Из решений ЦК с его правоцентровым руководством следует отметить: пополнение состава Центрального Органа крайним правым Вишняковым, правым Розенбергом127 и "диким" Прилежаевым128; выдвижение кандидатуры Авксентьева на роль представителя русской революционной демократии, который должен будет сопровождать официального представителя Временного правительства на предполагавшемся совещании представителей Антанты; выдвижение его же кандидатуры на пост председателя "Предпарламента"; продолжение безуспешных переговоров с Керенским, формулируемых на заседании 1 октября как попытка "убедить тов. Керенского согласиться с требованиями демократии"; санкционирование замещения В.М. Чернова на посту министра земледелия другим с[оциалистом]-р[еволюционер]ом, С.Л. Масловым129, в начале революции стоявшим на левом фланге партии, но затем уверовавшим в коалицию и круто повернувшим направо; однако, считаясь с настроением деревни и армии, правое руководство вынуждено было поставить условием принятия Масловым министерского портфеля издание закона о переходе земель в ведение земельных комитетов и освобождение арестованных их членов, т[о] е[сть] два главных боевых пункта программы Чернова, вызвавших его конфликт с цензовыми элементами.
Керенский как будто принимает эти условия партии. Однако освобождение членов земельных комитетов130 затягивается до такой степени, что многим из них раскрывает тюрьмы только большевистский переворот, что немало содействует первым успехам большевиков в деревне. Что касается до законопроекта о земельных комитетах, то и он, составленный заново, встретил не меньшее сопротивление, чем проект Чернова. Дальнейшая его ретушировка, в целях прохождения через Временное правительство, усилила компромиссный его характер до такой степени, что большевики смогли откликнуться на него злорадно-торжествующей статьей Ленина "Измена эсеров крестьянству"131. Все же законопроект Маслова так и не стал законом. Он был, наконец, поставлен в порядок дня заседания Временного правительства, оборванного известием о вооруженном выступлении большевиков.
При всем критическом отношении, которое было у В.М. Чернова к работам его преемника, он специально задержал свой отъезд в отпуск, развив на столбцах "Дела народа" бурную агитацию на разрыв с тактикой перманентного откладывания и запаздывания с аграрным вопросом. Считая, что личные трения с ним играли у Керенского немалую роль в задержке аграрных законопроектов и что с заменой его Масловым этот персональный мотив отпадает, В.М. Чернов в этих статьях требует назначения специального "аграрного дня", в который Временное правительство должно рассмотреть весь запас земельных законопроектов, внесенных еще министерством Чернова и так и не дождавшихся своей очереди. В этих статьях В.М. Чернов категорически предсказывает близкий взрыв аграрной революции, ибо терпение крестьянства, ждавшего и не дождавшегося новых земельных законов, на исходе, и любая капля может переполнить чашу.
Предупреждение это, как и многие другие, осталось гласом вопиющего в пустыне. Даже ЦК при новом его руководстве, не препятствуя агитации, поднятой В.М. Черновым, со своей стороны не сделал ничего, кроме постановления 21 октября, всего за четыре дня до большевистского переворота: "просить И.В. Прилежаева, Д.С. Розенблюма и М.В. Гендельмана закончить возможно скорее рассмотрение проекта о передаче земель в ведение земельных комитетов и немедленно внести его в Совет республики" (так называемый Предпарламент).
Органическая работа ЦК за это время сосредоточивалась, во-первых, на подготовке выборов в Учредительное собрание. На обязанности его лежало рассмотрение и утверждение составленных на местах списков и назначение в каждый список имени члена партии, возглавляющего этот список (для того, чтобы, кроме влиятельных местных людей, в Учредительное собрание прошло достаточное количество известных небольшому кругу лиц специалистов по разным отраслям будущей законодательной работы и других крупных фигур, живущих обычно в столицах и не имеющих шансов войти в местные списки). В общем, работа проходила гладко, если не считать некоторых местных конфликтов, самый крупный из которых был петроградский, где организация не соглашалась, чтобы первое место, предназначенное ею для лидера левых Б. Камкова занято было А. Гоцем, а второе -- городским головою Петрограда Гр.И. Шрейдером132. Конфликт закончился компромиссом, по которому первое место занято было В.М. Черновым, второе Б. Камковым, а третье и четвертое Гоцем и Шрейдером. Компромисс вышел удовлетворительным, так как прошли в Учредительное собрание трое, и В.М. Чернов, выбранный еще в четырех местах, принял мандат по Харьковской губернии и уступил свое место в Петрограде следующему по списку четвертым Гр.И. Шрейдеру. Другие местные конфликты были значительно менее серьезны и разрешались легче, хотя местные организации обыкновенно во многих случаях неохотно принимали в свои списки "возглавляющие" их имена по указаниям ЦК. Только отчасти это объясняется тем, что комиссия по спискам, возглавлявшаяся В.М. Зензиновым, составила свой список возглавляющих имен -- как жаловались с мест -- преимущественно из лиц правых и правоцентровых устремлений. (Впоследствии ее за это сильно критиковали, указывая, например, что она "забыла" включить даже такого известного левого писателя и деятеля партии, как А.И. Русанов133, в то время, как в ее список попало немало очень сомнительных в смысле партийности фигур, причем за некоторых из них, как например, Сакера, ЦК пришлось выдержать значительную борьбу, отыскивая для них место). Часто, однако, поперек дороги намерениям ЦК становился просто локальный патриотизм, при известной настойчивости сдававший свои позиции.
Сложнее были конфликты общероссийского характера. Выше было указано, что правоцентровое руководство партией допустило самочинное образование в Петрограде "Организационного совета Партии социалистов-революционеров", фракционной организации крайних правых, возникшей при ближайшем участии Б. Савинкова. "Организационный совет" открыл в некоторых провинциальных городах свои филиалы и намеревался сосредоточить свое внимание на проведении в Учредительное собрание возможно большего числа своих членов. Для этого он не усомнился противопоставить в некоторых местах спискам местных партийных организаций свои собственные, параллельные списки. Так, по одной из губерний (Симбирской) он вел Б. Савинкова, причем для возглавления списка он получил согласие Е.К. Брешковской; по Харьковской губернии, против партийного списка, возглавленного именем Чернова, он вел список, в котором первое место занимала также Е.К. Брешковская, а за нею следовали товарищ Савинков, по военно-морскому ведомству Влад. Ив. Лебедев134 и специально для выборов вступивший в партию "народный социалист" Огановский135 (впоследствии работавший у Колчака136, а затем у большевиков). "Организационный совет" выступил также с обращением к партийным организациям, приглашая их не включать в свои списки утвержденных ЦК кандидатов -- Натансона, Герштейна и Гавронского137, как подозрительных "по сношению с неприятелем". Вопрос об "Организационном совете" занял у ЦК целый ряд заседаний, не раз откладывался, назначались комиссии и специальные лица для переговоров. Но даже и правоцентровому руководству не удалось сговориться с этой группой, тем более, что она не соглашалась даже снять со своих списков кандидатов в Учредительное собрание только что (также после долгих и бесплодных попыток переговоров) исключенного из партии Б. Савинкова. Имена всех лиц, состоящих в "Организационном совете", были опубликованы в "Деле народа" как имена "исключенных из партии". Среди них было несколько старых испытанных революционеров из эпохи "Народной воли" (Майнов138, Прибылев, Штейнберг). И логика, и предыдущие общие постановления ЦК требовали такого же гласного исключения из партии лиц, давших -- и не взявших назад -- свое согласие фигурировать в списках Организационного совета, конкурирующих с партийными. Но искусный маневр Организационного совета, добившегося для возглавления этих списков имени Е.К. Брешковской, спас их от этой участи. В этом случае пришлось бы публично исключить из партии "бабушку русской революции". На это, по выражению А. Гоца, "рука не поднималась", и под прикрытием знаменитого в анналах революции имени целый ряд более мелких разрушителей партийной дисциплины мог безнаказанно творить свое дело. Поэтому постановление 30 сентября об автоматическом вычеркивании из числа членов партии "всех лиц, выразивших свое согласие выступить в качестве кандидатов...139 помимо или рядом с общепартийным списком кандидатов, выставленных от имени организаций" -- молчаливо в целом ряде случаев было предано забвению.
Однако нашлись и на противоположном крыле партии элементы, которые потребовали утилизировать в собственных интересах прецедент, созданный допущением существования крайне правого "Организационного совета". Образовался "информационно-деловой центр левых социалистов-революционеров интернационалистов". Ему не пришлось прибегать к тем средствам, которые испробованы были правым "Советом".
В то время как приверженцы "Совета" не имели в своих руках ни одной местной партийной организации, но были разбросаны повсюду отдельными единицами и кружками, у левых было серьезное, а кое-где даже и доминирующее влияние (Петроград, Псков, Рязань, некоторые фронты, многие украинские центры). Поэтому лишь в двух-трех случаях появились параллельные партийным "левые" списки кандидатов в Учредительное собрание, и собрали они совершенно ничтожное количество голосов. Впрочем, и правые параллельные партийным списки, несмотря на украшавшие их огромные имена, вроде Е.К. Брешковской, Савинкова и других, ни в одном месте не имели успеха и не получили на свою долю ни одного депутатского места; особенно чувствителен был провал их списка в Харьковской губернии, где "бабушка русской революции" в сопровождении Лебедева и Огановского приняла в избирательной кампании самое живое личное участие вплоть до объезда ряда сел и деревень.
Дело центра левых было передано той же комиссии, которая обследовала дело правого "Совета" (из Ракова140, Зензинова и Рихтера). Но представители левых, не виновные в конкуренции с партией на выборах, оправд[ыв]али свою сепаратную организацию допущением со стороны ЦК существования такого же правого центра; когда же им было сообщено, что "Организационный совет" будет или распущен, или объявлен вне партии, они немедленно согласились распустить свое левое "деловое бюро".
Однако на этот раз и со стороны левых имело место поведение неискреннее и нелояльное по отношению к партии. Хотя гласное левое "бюро" и было ликвидировано, но оно продолжало свое существование в строгой тайне и уже начинало переговоры с большевиками о тактическом союзе. Среди левых с[оциалистов]-р[еволюционеров] созревало намерение созвать перед общепартийным IV съездом свою собственную сепаратную конференцию, в то же время отделив группу наиболее энергичных членов на партийный съезд, с целью воспользоваться первым удобным случаем для демонстративного ухода с него и постараться увлечь за собою возможно большее число недовольных партийной тактикой.
В этих условиях и левоцентровые члены ЦК, вместе с такими же из Петроградской организации, нашли необходимым начать свои совещания, на которых, однако, было решено: организационно из партии не выделяться; заявить ЦК, что левоцентровый курс партийной политики, продиктованный III партийным съездом, не находит более адекватного выражения в практике ЦК; что тем не менее, рассчитывая на неизбежное выпрямление партийной линии будущим, IV съездом партии, группа левого центра (Чернов, Раков, Евгения Ратнер141, Флеккель142, Фейт, Рихтер и многие другие) с целью показать пример дисциплинированности свои личные силы предлагает всецело в распоряжение ЦК и своей особой организации в организации заводить не будет. Левоцентровой группе удалось -- хотя и стоило больших трудов -- отвлечь от левой группы, готовившейся отклониться и образовать самостоятельную партию, целый ряд партийных работников и с[оциал]-р[еволюционной] молодежи и удержать их в партийных рядах.
Последние два заседания ЦК перед большевистским переворотом заняты, кроме обычных дел, докладом "о готовящемся выступлении большевиков", который постановлено "принять к сведению". Из конкретных мер на первом из этих заседаний принято лишь составление воззвания, которое в следующем заседании и утверждено. На 22 октября -- день, в который, по сведениям правительственных сфер, ожидалось вооруженное выступление большевиков, -- были назначены специальными "дежурными по ЦК" -- Раков, Фейт, Тетеркин143, Герштейн и Веденяпин. Характерно, что при господстве в ЦК правого течения, эта боевая противобольшевистская пятерка была составлена из четырех левых и одного (Веденяпина) правого, уже эволюционизировавшего влево. То же явление мы будем наблюдать и в дальнейшей истории партии: левое крыло его не менее правого враждебно относится к большевикам и гораздо более склонно к тактическому активизму в борьбе с ними; правое крыло ЦК в тактике своей настроено нерешительно и выжидательно.
Здесь следует отметить, что на Чернова частным порядком в эти дни было оказано большое давление с целью склонить его отложить своей отъезд по крайней мере до сакраментального дня 22 октября, когда весь Петербург ждал попытки большевиков захватить власть. Ему указывалось, что его отъезд почти накануне этого дня будет понят как несолидарность с противящимися перевороту антибольшевистскими силами. Скрепя сердце, В.М. Чернов согласился еще раз отложить отъезд, но с тем, что это будет в последний раз. 22 октября прошло мирно. Создалось впечатление, что на этот раз "гора родила мышь" и что большевики будут дожидаться если не Учредительного собрания, то, по крайней мере, II съезда Советов144, на котором они, рассчитывая на сильную "левую сецессию" в рядах с[оциалистов]-р[еволюционеров] и с[оциал]-д[емократов] меньшевиков, надеются получить в коалиции с последнею большинство. Чернов был настроен пессимистически и считал, что после всех ошибок правой коалиционной тактики победа большевиков становится неотвратимой.
22-го вечером В.М. Чернов покинул Петроград и после успешных выступлений в казармах войск Московского гарнизона поехал на съезд крестьянских секций Западного фронта в г. Минске145, куда его призывали партийные товарищи, опасавшиеся на этом съезде "засилия" большевистских и союзных с ними элементов.
Через три дня после его отъезда неожиданно началось -- всего за два-три дня перед открытием II съезда Советов -- большевистское восстание.
В официальном собрании протоколов заседаний ЦК между протоколом от 21 октября и протоколом от 14 ноября имеется перерыв. А так как только что перед тем, на заседании 15 октября, обсуждался вопрос "о форме ведения протоколов заседания ЦК" и было решено "писать протоколы на отдельных листах и подшивать", -- то приходится заключить, что внезапным coup d'tat146 со стороны большевиков ЦК партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] был совершенно дезорганизован.
За это время всю тактику ЦК определило два решающих шага: 1) демонстративный уход с[оциалистическо]-р[еволюционной] фракции со съезда Советов, и 2) несчастное юнкерское восстание147, непосредственно руководимое крупным деятелем военной секции ЦК Брудерером148. Оба эти шага были предприняты без предварительного формального собрания и решения ЦК.
Первый шаг был решен в составе с[оциалистическо]-р[еволюционной] фракции Советов, руководимой А.Р. Гоцем, после окончательного раскола в ней и решении "левых с[оциалистов]-р[революционеров]-интернационалистов" остаться. Что касается до второго шага, то ЦК объявил публично о своей полной непричастности к нему. Руководителем восстания Брудерером было объявлено распоряжение о вооруженном выступлении юнкерских училищ за подписью Гоца и Авксентьева, причем один фигурировал в качестве вице-председателя ВЦИКа рабоче-солдатских советов (первого созыва), а второй в качестве председателя Исполкома крестьянских Советов. Однако оба они отрицали (впрочем, под дамокловым мечом большевистских репрессий и, быть может, ради "конспирации") подлинность своих подписей. В протоколах ЦК есть даже постановление о "следственной комиссии", которая должна выяснить вопрос о происхождении юнкерского восстания. Возможно также, что Брудерер превысил свои полномочия и дал подписи Авксентьева и Гоца "авансом", имея лишь их "принципиальное" сочувствие самой идее выступления, но не конкретное одобрение времени, места и способа.
Волнение, возбужденное делом о юнкерском восстании, объясняется не только тем, что "стратегически" восстание было явно "покушением с негодными средствами" и могло кончиться лишь тем, чем кончилось, т[о] е[сть] самым настоящим "вифлеемским избиением младенцев"149, но еще и тем, что, по позднейшим следственным данным, юнкерские училища оказались реально во власти белой контрреволюционной монархической организации Пуришкевича150, которая готовилась использовать и советскую и партийную эсеровскую "фирму" лишь как прикрытие для собственных реставраторских планов.
Таким образом, период самого конца октября и начала ноября 1917 г. должен быть охарактеризован как период "организационного междуцарствия", в течение которого бывали лишь летучие совещания отдельных членов ЦК, причем самые влиятельные из них действовали не только на свой страх, но и с чрезвычайною организационною нечеткостью.
Первое большое формальное заседание ЦК, 14 ноября, в составе тридцати членов -- еще без участия В.М. Чернова, находившегося на фронте, но уже и без участия бежавших из Петербурга Авксентьева и Гоца -- особенно важно тем, что оно является признанием полного банкротства "правого" руководства политикой ЦК. С участием таких видных представителей правой половины ЦК, как Зензинов, Гендельман, Архангельский, Затонский, Гуревич, была принята резолюция, являющаяся полною капитуляцией и "сменою вех". "Коалиционная" программа и тактика была молчаливо похоронена и принята "необходимость немедленного образования однородного социалистического правительства" (одновременно такая же "смена вех" была произведена и в Москве, под руководством таких лидеров правого течения, как Руднев и Минор). Похоронен был и злосчастный "Предпарламент", это живое воплощение коалиционной идеи; он был в резолюции заменен "Народным советом", в который должны были войти новый советский ВЦИК, пополненный представительством ушедших со съезда Советов фракций (иными словами, принципиально был ликвидирован и этот демонстративный "уход на Авентинскую гору"151 с советской арены, а с ним предрешен и самороспуск ВЦИКа152 первого созыва, незадолго перед тем объявившего II съезд и его исполнительный орган незаконными) в паритетном соотношении с представительством будущего, подлежащего избранию на новом съезде, ВЦИКа крестьянских советов; кроме этого в "Народный совет" допускались представители Викжеля153 (союзного с большевиками), почтово-телеграфного союза154 и двух столичных муниципалитетов. Таким образом, был принципиально принят союз с большевиками в новом Временном правительстве, лишь с условием ограничения его правомочий временем до открытия Учредительного собрания. Что касается до программы такого коалиционного с большевиками правительства, то в нее вошло заключение скорейшего демократического мира, демократизация армии, отмена смертной казни и передача земель в ведение земельных комитетов; взамен от большевиков требовался лишь "роспуск военно-революционных комитетов и восстановление гражданских свобод".
Из газет мы знаем, что во время переговоров с правым крылом большевиков эсеровские представители вместе с меньшевиками выступали с дополнительным требованием: недопущения в состав правительства, как "прямых инициаторов гражданской войны", Ленина и Троцкого155. Но резолюцией ЦК такая исключительная мера против них не предусматривалась.
Не менее важна и вторая резолюция того же заседания 14 ноября: "послать делегацию в Могилев на совещание всех демократических организаций с тем, чтобы там, при выяснившейся возможности, приступить к организации новой власти". Для понимания этой резолюции необходимо знать, чту в это время происходило на фронте, какая деятельность была там развернута при непосредственном участии В.М. Чернова.
Как указано выше, В.М. Чернов после двухдневного пребывания в Москве, выехал на фронт, где в г. Минске провел съезд крестьянских секций Западного фронта. Большевистская попытка, руководимая известным Мясниковым156, завоевать большинство на съезде потерпела полное фиаско. На последнем заседании съезда, по исчерпании всего порядка дня и по окончании выборов, кончившихся торжеством эсеровского списка, пришло известие о большевистском перевороте в Петрограде, об образовании Совета народных комиссаров157 -- с одной стороны, и об организации, в противовес ему, Комитета спасения родины и революции158 из сопротивляющихся новой власти социалистических партий. Заслушав эти известия, съезд принял резолюцию Чернова с требованием организации повсеместно отделов Комитета спасения и с выражением готовности предоставить в его распоряжение вооруженную силу, достаточную для ликвидации переворота, характеризуемого как преступная авантюра и как попытка узурпаторски насиловать волю населения, выражаемую в начинающихся выборах в Учредительное собрание.
После этого В.М. Чернов экстренно выехал в г. Псков, где находилась ставка еще более веского в политическом отношении, по непосредственной близости к столицам, Северного фронта. В Пскове было по случаю переворота собрано чрезвычайное пленарное совещание местного Совета, перешедшего под влияние большевиков, с участием ближайших соседних советов. На этом совещании, после бурных и страстных дебатов, руководимых с большевистской стороны известным Позерном159, большевистская резолюция о признании Совета народных комиссаров была отвергнута и принята резолюция Чернова с протестом против захвата власти и требованием ее сложения. После этого В.М. Чернов в том же экстренном порядке отправился на съезд самой опасной по большевизму -- XII армии -- в г. Вендене160. Там он застал сложившийся "левый блок" из большевиков, анархистов, максималистов, меньшевиков-интернационалистов и левых социалистов-революционеров; он располагал явным большинством съезда. Стоило больших трудов, путем воззвания к верности партии, восстановить единую эсеровскую фракцию, сплотить ее на общей линии поведения и, таким образом, расколоть левый блок. Затем в страстных и обширных дебатах на пленуме съезда удалось показать все опасности гражданской войны и развала фронта, вместе с утопичностью и рискованностью, близкой к авантюризму, опубликованной программы Совета народных комиссаров. В итоге и здесь, неожиданно для большевиков, им пришлось в решительных голосованиях оказаться в меньшинстве.
Таким образом, последовательно на советских пленумах и съездах Западного фронта, XII армии и советов резиденции ставки Северного фронта большевики лишились возможности действовать от имени советских организаций. Перед ними стояла дилемма: или подчиниться большинству советской демократии и отказаться от проведения октябрьского переворота на местах, или же поднять знамя восстания не только против непопулярного Временного правительства, но и против Советов. Они не колеблясь избрали второе. Едва успел В.М. Чернов покинуть г. Венден, место съезда XII армии, как туда явились самочинно покинувшие фронт два полка латышских стрелков, которые в пути переарестовали почти весь свой командный состав и открыли в Вендене, в нарушение решений съезда, новую октябрьскую эру. Равным образом, прибыв обратно в Псков, В.М. Чернов застал вокзал и здание Совета захваченными вооруженной силой Военно-революционного комитета большевиков и их разношерстных союзников, а штаб Северного фронта -- признавшим над собою политический контроль Военно-революционного комитета, осуществляемый через его специального комиссара при ставке Северного фронта. В.М. Чернову пришлось вместе с другими представителями партии перейти на нелегальное положение.
В Пскове в это время было известно, что вовремя ускользнувший из Петрограда в автомобиле одного из союзных посольств А.Ф. Керенский собрал вокруг себя части 3-го конного корпуса, когда-то шедшего низлагать его власть по приказу Корнилова, под командой генерала Крымова, и, тщетно добиваясь подкреплений от штаба Северного фронта, движется на Петроград161.
Встретившись в Пскове с посланцем ЦК из Петербурга А.Ю. Фейтом, В.М. Чернов узнал, что вместе с Фейтом прорвался из Петербурга А.Р. Гоц, отправившийся в расположение 42-й пехотной дивизии в поисках способных присоединиться к Керенскому частей. Совещание В.М. Чернова с А.Ю. Фейтом кончилось решением -- обоим поехать в походную ставку Керенского в Гатчину для личного обследования положения. Наблюдения обоих сводились к тому, что поход Керенского на Петербург является предприятием чрезвычайно сомнительным и тактически и политически -- последнее по очевидному буйно-реставраторскому духу собиравшихся вокруг него элементов. Предвидя возможность, что Керенскому будет грозить опасность не только со стороны большевиков, но и со стороны его "собственных" воинских частей, Чернов и Фейт взяли с собою в Гатчину из Луги специальную партийную эсеровскую "боевую дружину" из нескольких десятков человек, сообщив, что основным ее назначением будет охрана личной безопасности и, при неблагоприятном обороте событий, принятие мер к спасению жизни Керенского.
Посещение Гатчины окончательно убедило обоих, что Керенский является не столько вождем, сколько заложником собравшихся вокруг него бывших корниловских казачьих, партизанских и т. п. командиров, вокруг которых уже увиваются политические авантюристы, в числе которых видную и очень двусмысленную роль играет недавно исключенный из партии Савинков; что немногие искренно-демократические элементы среди защитников Керенского в высшей степени встревожены сплетаемой на их глазах паутиной политических интриг и заговоров; что в случае победы Керенского он будет не хозяином положения, а пленником разожженных победою аппетитов и страстей спевшейся контрреволюционной шайки, в случае же поражения он будет брошен на произвол судьбы или же растерзан разнузданной ордой охваченных паникой людей, которым надо будет на ком-нибудь "сорвать душу" за неудачу.
Найдя среди демократической части казачества отдельных надежных людей и сведя их с верными людьми из Лужской боевой дружины, В.М. Чернов и А.Ю. Фейт покинули Гатчину. В Пскове В.М. Чернов окончательно выяснил, что дело Керенского безнадежно, ибо Гоцу не удалось получить помощи от 42-й пехотной дивизии, а броневой дивизион и ударный добровольческий полк имени Революции, двинувшиеся к Керенскому на помощь, не получают от штаба фронта подвижного состава и двигаются походным порядком, пробивая себе дорогу силой, а потому черепашьим шагом; следовательно, в лучшем случае, если они и дойдут до Гатчины, то слишком поздно для участия в решающих судьбу похода событиях.
В Пскове В.М. Чернова ожидала еще весть, что Общеармейский комитет при Ставке -- выборный от всех солдатских организаций -- экстренно вызывает его в Ставку по делам, не допускающим отлагательства и настолько важным, что для них необходимо бросить все другие работы и начинания.
Тем же нелегальным порядком, через ряд пунктов, уже контролируемых большевистскими военно-революционными комитетами, В.М. Чернов добрался до Могилева, где председатель Общеармейского комитета член партии социал-демократов (меньшевиков) Перекрестов162 изложил ему взгляды Общеармейского комитета на положение вещей и его ближайшие планы, сводившиеся к следующему:
Дело Керенского проиграно бесповоротно. Вообще имя его на фронте, когда-то столь популярное, давно уже стало яблоком раздора. Произнести его -- значит повсюду развалить фронт и начать гражданскую войну, к тому же без всяких шансов на успех, даже среди тех элементов, которые пока еще обнаруживают стойкость и не поддаются свирепствующей массовой большевистской заразе, -- кажется, ни одна рука не поднимется восстановлять Керенского. Пришедшее на фронт известие, что, улетучиваясь из Петербурга, Керенский сделал своим заместителем Кишкина163, явилось последней каплей, переполнившей чашу. Кишкин известен фронту лишь как член кадетской партии, явной союзницы Корнилова во время его заговора и мятежа. Противобольшевистской армии не за кого бороться против большевиков. В этих условиях она осуждена на пассивность, а пассивность и выжидание в такие моменты разлагают. Есть только одна возможность: немедленно создать новую революционную власть. Хотя большинство членов Общеармейского комитета по своей партийной принадлежности -- социал-демократы, они в рядах своей партии не видят лица, которое могло бы стать живым средоточием этой власти. Солдатская масса в громадном, подавляющем большинстве своем -- масса деревенская, крестьянская. Кроме Чернова, для нее нет иного имени, способного ее объединить, не утратившего своей популярности, но даже увеличившего ее вследствие своего вынужденного ухода из правительства за попытку проводить активную реформаторскую земельную политику и за несогласие с чрезмерной снисходительностью власти по отношению к заговорщикам в деле Корнилова. Поэтому Общеармейский комитет решил: просить у В.М. Чернова разрешения произвести опрос всех армейских организаций -- поддержат ли они образование однородного социалистического правительства -- без большевиков -- с Черновым во главе, как средство избежать развала фронта и начала гражданской войны, и выделят ли в распоряжение этого правительства ударные воинские части на началах добровольчества, чтобы позволить новой власти установить свой авторитет, где это потребуется, применением вооруженной силы.
В.М. Чернов ответил, что не считает себя вправе уклониться от предлагаемой ему ответственной роли, но прежде всего считает необходимым получить на это санкцию своей партии; что же касается правительства, которое он возьмется составить, то оно своею программой должно получить вотум доверия: во-первых, со стороны экстренного, специально для этого созванного в Могилеве общеармейского делегатского съезда и, во-вторых, предстоящего Всероссийского крестьянского съезда164. В дальнейшем правительство это должно будет добиться признания и городского пролетариата, с одною частью которого, железнодорожным пролетариатом, возглавляемым так называемым Викжелем (Всероссийский исполнительный комитет железных дорог), желательно немедленное соглашение.
В Могилев явились два представителя Викжеля, переговоры с которыми обнаружили, что Викжель непримиримо враждебен Керенскому, но не чужд страха перед большевистскою диктатурой, хотя и не решается открыто против нее выступить и тщетно пытается "буферить" между Временным правительством и большевиками без ясного плана, какой компромисс предложить между ними.
После затяжных переговоров с Общеармейским комитетом и собственным Московским центром представители Викжеля признали, что между Керенским и Лениным никакое соглашение невозможно и что единственное средство избежать гражданской войны -- это побудить обе стороны прекратить военные действия и отказаться от своих притязаний на власть в пользу "третьей" стороны: однородного социалистического правительства, опирающегося на большинство в организациях трудовой демократии фронта и тыла. Викжель дал обещание предоставить железнодорожные пути в распоряжение этой "третьей силы" и отказать в их использовании как большевикам, так и собранным Керенским военным силам, если они будут продолжать упорствовать в борьбе за власть. Наконец, представители Викжеля пришли еще к выводу, аналогичному с общеармейским комитетом: что для образования нового правительства не только самою подходящею, но и единственно возможною фигурою является В.М. Чернов.
Викжель немедленно представил в распоряжение В.М. Чернова свой прямой провод для переговоров с Петербургом. Этим прямым проводом В.М. Чернов воспользовался для того, чтобы, во-первых, поручить передать ЦК о сделанном ему Общеармейским комитетом настоятельном предложении и запросить его отзыва, а во-вторых, чтобы предложить Исполкому крестьянских советов перенести II Всероссийский крестьянский съезд из Петрограда в Могилев, где он, одновременно или даже совместно со съездом общеармейским, а может быть и железнодорожным, даст свою санкцию на образование "Правительства спасения России от гражданской войны" и утвердит его состав и программу.
Первые шаги В.М. Чернова были удачны. Исполнительный комитет крестьянских советов объявил, что II Всероссийский съезд в виду перехода Петрограда на положение города, охватываемого кольцом гражданской войны, переносится в Могилев. ЦК ПСР постановил, как мы видели, принять участие в образовании нового правительства в Могилеве и уполномочил для участия в переговорах об этом с другими организациями революционной демократии двух делегатов -- Л.ß. Герштейна и В.Г. Архангельского. Начатый тем временем Общеармейским комитетом опрос фронтовых организаций приносил изо дня в день новые убедительные вотумы на его предложение о формировании министерства Чернова. Последний, опираясь на эти данные, успел уже заручиться полным согласием генерала Верховского взять портфель военного министра и принять под свое командование вооруженные силы, которые должны будут утвердить авторитет новой власти в обеих столицах; он послал также на Кавказ приглашение Ираклию Церетели принять в новом правительстве портфель министра иностранных дел; но приглашение это его уже не застало -- он выехал в Петроград.
И однако, в решительный момент все это предприятие оказалось сорванным.
Решение ЦК эсеровской партии до Могилева совсем не дошло.
Из двух посланных делегатов один, Герштейн, был увлечен Гоцем с собою добиваться помощи Керенскому от 42-й пехотной дивизии, расположенной в Эстляндии, и по отъезде Гоца в Могилев задержался где-то между Петроградом и фронтом, а другой, Архангельский, совсем не сумел выполнить данного ему поручения и остался в Петрограде. Вместо них в Могилев прибыли Гоц и Авксентьев, в решении ЦК участия не принимавшие, находившие его, очевидно, грубой ошибкой и не желавшие совершенно считаться с его существованием. Выслушав сообщения Перекрестова и Чернова, оба они -- энергично поддержанные приехавшим вместе с ними правым меньшевиком Скобелевым (позднее круто "сменившим вехи" и пошедшим на службу к большевикам) -- категорически заявили, что все это предприятие сплошная и безнадежная авантюра, что в партийных кругах она ни на какое сочувствие и поддержку рассчитывать не может и что в проектируемое новое правительство никто из крупных советских деятелей войти не согласится. Что они верно выражают настроение высших партийных и советских сфер Петрограда, прямо из которого они всего несколько дней назад явились, в этом никому не приходило в голову усомниться. Свежие номера пришедших столичных газет принесли вместе с тем известие, что после бурного протеста левого крыла крестьянских советов (большевиков, максималистов, левых с[оциалистов]-р[еволюционеров], меньшевиков-интернационалистов) Крестьянский исполнительный комитет потерял былую решительность и отменил перенос Всероссийского крестьянского съезда из Петрограда в Могилев. Приезжие указывали на эту отмену как на явное свидетельство полного неодобрения руководящих петербургских сфер "могилевской затеи".
В.М. Чернов тогда заявил, что не пойдет против партии и союзного с нею Крестьянского исполкома и отказывается от формирования новой власти. Он только не понимает, зачем в этом случае было с[оциалистам]-р[еволюционерам] и меньшевикам уходить со II съезда советов. Единственный смысл такого ухода мог заключаться лишь в объявлении захватчикам власти открытой войны; а ввиду явного и бесповоротного провала правительства Керенского этим неизбежно предполагалось формирование новой собственной власти. Если же нет решимости на это, если это признается рискованной авантюрой, то логика требовала перехода на положение покуда что легальной оппозиции большевистской власти внутри советов. Поэтому Чернов заявил, что ближайшим поездом открыто поедет в Петроград и, если не будет арестован, то явится на Всероссийский съезд крестьянских советов, чтобы там на публичной трибуне открыто бороться с восторжествовавшим большевизмом.
Что касается Авксентьева и Гоца, то они отправились далее на юг. После их отъезда сделалось известно, что Авксентьев вез с собою письменный документ, которым А.Ф. Керенский, отчаявшись в успехе собственной борьбы, передавал Авксентьеву полномочия на составление нового правительства, при котором, благодаря этому документу, сохранялось бы начало непрерывной "преемственной власти". Однако же на юге Гоц и Авксентьев не нашли необходимых предпосылок для принятия последним на свои плечи тяжести "наследства Керенского". Таким образом, они успели лишь расстроить могилевскую комбинацию, не наладив взамен ее никакой другой.
В это время Центральный комитет партии в свою очередь, ничего не зная о срыве могилевского плана кампании, продолжал колебаться между планом "коалиционного налево" кабинета в сотрудничестве с большевиками и планом могилевским, в котором предполагался, хотя и с очень радикальной программой социальных реформ, боевой противобольшевистский кабинет из эсеров и меньшевиков. 17 ноября, после неудачи переговоров с большевиками при посредничестве Викжеля, ЦК все еще в отсутствие Чернова постановил считать, что "самым ходом событий гражданская война сделана неизбежной" и что решительное сражение большевикам остается дать под лозунгом "Вся власть Учредительному собранию" -- иными словами, всякое требование о восстановлении "законной власти" правительства Керенского было молчаливо устранено. Что касается проведения в жизнь этого постановления, то было решено, во-первых, "командировать вновь на фронт А.Ю. Фейта после того, как выяснится настроение общеармейского союза", откуда ясно, до какой степени оставалось Центральному комитету неизвестным, что это давно выяснившееся нестроение было сломлено категорическим "вето" со стороны двух его видных членов; во-вторых, было принято эклектическое и внутренне противоречивое решение: "Ставка не должна переходить в руки большевиков, хотя мы сами не берем на себя технической стороны защиты".
По "могилевскому плану", напротив, предполагалось оставить Ставку и возглавлявшего ее начальника Генерального штаба генерала Духонина165 целиком вне политической борьбы, ограничив ее исключительно стратегическими задачами удержания фронта против германо-австрийских сил, но зато предполагалось произвести исключительно силами и средствами армейских комитетов мобилизацию ударных частей на добровольческом начале166 и, став во главе их, прежде всего отбросить от Ставки карательный большевистский отряд под командою Крыленко167, а затем развивать далее военные операции по ликвидации захвата власти, если захватчики не сложат ее добровольно.
Когда В.М. Чернов вернулся в Петроград, он был на вокзале задержан для объяснений с Военно-революционным комитетом (поводом служил все тот же спорного происхождения документ с призывом юнкеров к выступлению, документ, в котором было заявлено, что наступающие на Петроград эшелоны Керенского "ведет почетный председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов и вице-председатель ВЦИКа рабоче-солдатских советов В.М. Чернов"). После этих объяснений Чернову было заявлено, что он свободен и что самый акт приглашения объясниться с Военно-революционным комитетом, несмотря на сопровождение его вооруженным караулом, не должен рассматриваться как арест.
Такова была обстановка, в которой произошел почти одновременно со II Всероссийским съездом крестьянских советов, IV съезд ПCР, перед которым отчитывался и в руки которого сложил свои полномочия избранный в мае ЦК с его колеблющимся большинством, с его разнородным составом, с его невыдержанной, меняющейся общей линией поведения, с его отсутствием внутренней организационной дисциплины, ЦК, слабый в своих взаимных отношениях с правительством Керенского и нерешительный в борьбе с Советом народных комиссаров.
Подготовив все к IV съезду партии, ЦК имел суждение о личном составе будущего Центрального комитета и высказался за то, чтобы его конструкция осталась прежней. Так решило на собрании из шести человек правое большинство, состоявшее из В. Зензинова, В.Г. Архангельского, М. Затонского и М.А. Веденяпина при очень нерешительных возражениях Д. Ракова и И. Тетеркина. Это было последнее "заключительное слово", лебединая песня правой руководящей группы. Но она уже не имела никакого веса и голос ее остался в партии без всякого отклика.
Малолюдное заседание ЦК 22 ноября 1917 г. было последним заседанием его в старом составе. Следующее заседание 8 декабря было уже первым организационным заседанием нового состава. Промежуток между ними был занят заседаниями IV партийного съезда и одновременными заседаниями II Всероссийского крестьянского съезда. Для понимания последующего необходимо хотя бы вкратце ознакомиться с ходом того и другого.
Это тем более важно, что партия успела издать стенографические протоколы лишь III съезда. Такие же протоколы IV съезда имелись лишь в рукописи, которая, по всей вероятности, в настоящее время погребена в архивах бывшей ВЧК. Было принято ЦК нового состава решение поручить В.М. Зензинову приготовить к печати краткий отчет о работе съезда. По-видимому, им и является то извлечение из протоколов, которое было впоследствии издано Московской организацией партии -- без имени составителя. Брошюра эта стала чрезвычайной редкостью. За границей нам известен лишь один экземпляр ее, находящийся в личном архиве В.М. Чернова.
Съезд занялся отчетом о деятельности старого ЦК, который поручено было сделать умереннейшему из представителей "правого руководства", В.М. Зензинову. Последний взял в своем докладе самый примирительный тон. Он не отрицал и не мог отрицать колебаний и сбоев ЦК, который должен был только что на глазах у всех с формулы "коалиции с цензовиками" перескочить на формулу "коалиции от народных социалистов до большевиков включительно". Он только в оправдание его приводил тот факт что, будучи разнородным и "коалиционным" по своему составу, ЦК отражал на себе борьбу мнений, а потому его сегодняшние решения иногда противоречили вчерашним. Он усердно рисовал целый ряд мер, принятых ЦК против крайних правых: не без некоторого даже преувеличения он заявил, будто "в виду двусмысленного отношения кадетов и корниловцев ЦК ультимативно потребовал их невхождения в состав нового правительства", причем утверждал, будто "только партийная разруха" помешала ЦК провести свою линию в жизнь, -- проходя молчанием тот факт, что "разруха" эта свила себе гнездо в самом ЦК и оттуда дезорганизовала партию. Зензинов оправдывал ЦК против упреков в отсутствии контроля над деятельностью Керенского, указывая, что заваленность делами почти порвала связь Керенского с партией и вообще он, с точки зрения ЦК, просто не считался с указаниями этого последнего. Зензинова поддержали его правоцентровые сотоварищи по ЦК, Гендельман и Розенблюм-Фирсов. Первый старался показать, что ЦК был более жертвою, чем создателем партийной неурядицы: он "не был ни суверенен, ни автономен", он вынужден был делить власть, а стало быть и ответственность, с партийными фракциями в Советах. Розенблюм-Фирсов ссылался на стихийность всего происходившего, доказывая, что ЦК часто просто не мог влиять на события. К тому же, например, за действия Керенского на ЦК ответственность возложить нельзя: с начала июля, после кризиса власти, разрешенного знаменитым заседанием в Малахитовом зале Зимнего дворца, Керенский формально перестал быть в правительстве представителем партии. И все крупнейшие его последние действия, от созыва в Москве Государственного совещания до последнего его похода на Петроград, -- это все делалось им вне соглашения с партией, на свой личный риск и страх.
В.М. Чернов в ход прений по докладу ЦК не вмешивался и лишь на поставленные ему лично некоторыми из делегатов вопросы (между прочим, почему октябрьские события застали его вне Петрограда) должен был взять слово для фактического характера ответов; в частности, он открыто заявил, что уехал из Петрограда для того, чтобы не присутствовать на II съезде Советов, так как, по глубокому несогласию с правым курсом, взятым ЦК, защищать его позиции по совести не мог, возражать против него не имел права, а воздержаться и молчать, как на Демократическом совещании, значило бы только давать пищу всевозможным лжетолкованиям.
Прения по докладу Зензинова кончились убийственною для правого руководства резолюцией: "Заслушав доклад ЦК, IV Всероссийский съезд Партии социалистов-революционеров вынужден констатировать, что
1) Центральный комитет в течении 6 месяцев работы не всегда соответствовал своему назначению быть органом, руководящим политической деятельностью партии. Считаясь с тем, что нередко это обстоятельство вызывалось трудными объективными условиями сложной политической действительности, съезд признает, однако, что ЦК не осуществлял в должной мере своей обязанности контроля над деятельностью членов партии, занимавших самые ответственные посты в органах государственного управления и руководящих органах демократии. Этим ЦК делал партию ответственной перед трудящимися массами за политику, ею не санкционированную, за события, о которых она даже не была осведомлена, за действия, не соответствующие ни партийной программе, ни ее коллективной воле. Этим ЦК невольно способствовал подрыву доверия масс к партии, ее деятелям, ее лозунгам.
2) ЦК проявил полное бездействие власти в вопросах партийной дисциплины и единства партийных выступлений. Результатом явились идейный и организационный разброд, полный паралич партийной дисциплины, поразивший целые организации. ЦК не сумел устранить дисциплинарных правонарушений даже в своей собственной среде, допуская их в самые ответственные моменты со стороны самых ответственных лиц.
Объясняя это разлагающее партию явление слишком разнородным составом ЦК, IV Всероссийский съезд Партии социалистов-революционеров ставит своей задачей, во избежание аналогичных ошибок в будущем, создание более однородного ЦК, способного проводить твердую политику революционного социализма".
Главным предметом съезда было обсуждение вопроса "о текущем моменте и тактике партии", докладчиком по которому был В.М. Чернов, давший, между прочим, сдержанную по форме, но категорическую по существу критику ошибок революционной демократии вообще и центрального партийного руководства в частности. Не будем передавать его доклада, так как основные его тезисы нашли себе полное выражение в приведенной ниже обширной резолюции съезда.
Против его заключений выступали: В. Подвицкий168, признавший, что коалиционная тактика действительно потерпела полное крушение, но что это крушение было, в сущности, крушением самой революции; В.Г. Архангельский, полагавший, что все-таки без коалиции обойтись было невозможно и что однородное правительство "единого трудового фронта" оказалось бы не сильнее, но даже еще слабее коалиционного; Фирсов-Розенблюм, смягчивший значение всех ошибок тактики тем, что течение революции, вместе со всеми ее слабостями и сбоями по роковой неблагоприятности общей ситуации, было "фатально и неизбежно"; и, наконец, преемник В.М. Чернова по Министерству земледелия С.Л. Маслов, обвинявший все революцию в антигосударственном, почти анархическом уклоне, констатирующий, что "революция сорвана", что выхода из тупика нет, все предлагаемые тактические планы безнадежны и неосуществимы и "будущее печально". Этот мрачный пессимизм вполне гармонировал с поведением С.Л. Маслова во время осады большевиками Зимнего дворца, где заседало Временное правительство и откуда С.Л. Маслов слал в Совет по телефону свое "проклятие революционной демократии", не желающей или не умеющей защитить тех самых людей, которых она же послала заседать в правительстве.
Что касается крайнего правого крыла партии -- "воленародцев" 169, то от их имени выступали В.И.Лебедев и А.А.Аргунов170. Первый заявил, что, по его мнению, правых вообще от центра теперь отделяет немногое. Центр во главу угла своей тактики ставил борьбу за мир, не отвергая обороны страны; правые -- оборону страны, не отвергая борьбы за мир. В других вопросах, на его взгляд, особых разногласий нет. А теперь, когда большевиками армия совершенно разложена, все течения приведены к единому знаменателю, "всем" приходится думать только об одном: о скорейшем заключении мира. Поэтому "правые" хотят общей работы, а не распрей и расколов.
Аргунов пытался отмежевать "воленародцев" от попавших под партийные репрессии членов "организационного cовета", мимоходом стараясь смягчить их вину: он, признавая формальную неправоту этой организации в деле выставления параллельных, конкурирующих с партийными, избирательных списков, указывал однако, что, по существу, они часто противопоставлялись спискам местных организаций, хотя тогда бывших единственно законными, но внутренне уже отдалившихся от партии и теперь порвавших с нею связь. В основе же Аргунов повторял декларацию Лебедева: "Мы, эсеры-оборонцы, заявляем, что об активной обороне сейчас не может быть и речи", а потому мы считаем, что жизнь ликвидировала наше разногласие с партией.
Наконец, один из основоположников правого крыла А.М. Гуковский171 выступил с речью, в которой, как передавал составитель съездовских отчетов в "Деле народа", "резко критиковал поведение партии и за все совершившееся возлагал ответственность и на правых и на левых".
Отчеты съезда отмечают, что съездовское большинство устами делегата Халфина172 "приветствует правых, осознавших свои ошибки".
После прений были предложены три резолюции: докладчика (левоцентровая), Когана-Бернштейна173 (крайняя левая) и Архангельского (умеренно-правая). При голосовании, какую положить в основу обсуждения, за первую высказалось 99 голосов, за вторую 52 и за третью всего 8... После рассмотрения в комиссии поступивших поправок резолюция В.М. Чернова была принята 126 голосами против 7 при 13 воздержавшихся. Резолюция эта в окончательном виде гласила:
IV Съезд Партии cоциалистов-революционеров, рассмотрев вопрос о текущем моменте и задачах партии, считает необходимым установить следующие положения:
1) Современная русская революция отнюдь не является, как то раньше утверждали русские марксисты, буржуазной революцией и потому не может быть проведена в согласии и совместными усилиями России народной и России цензовой.
2) Она не является также, как то ныне утверждают социал-демократы большевики, и максималистической социалистической резолюцией, для которой в обнищавшей, экономически расстроенной и хозяйственно неразвитой России не готовы ни трудящиеся массы города, ни трудящиеся массы деревни и для которой еще не даны необходимые предпосылки в области международных отношений.
3) Современная русская революция является народно-трудовой, пробивающей первые бреши в крепости буржуазной собственности и буржуазного права; она открывает собою переходный, промежуточный исторический период между эпохой полного расцвета буржуазного строя и эпохой социалистического переустройства.
4) Истина эта не была достаточно осознана, и в связи с этим наша революция доселе не нашла для себя правильного и прочного русла. Она то -- как накануне большевистского переворота -- застаивалась на повторных и бесплодных попытках осуществить во что бы то ни стало отслужившую свое время коалицию с цензовой Россией, то, как ныне, идет по дороге рискованных, необдуманных и несерьезных мероприятий, не создающих никакой истинно социалистической организации производства, но лишь увеличивающих хозяйственную разруху.
5) Для социалистической демократии необходимо было пройти как один из этапных пунктов опыт смешанного правительства с цензовыми элементами; этот опыт отслужил свою службу, как только воочию показал всему народу, что цензовые элементы не могут примириться с разрешением в пользу трудового народа тех широких социалистических задач, которые выдвинуты нашей революцией, особенно в области неотложного и коренного переустройства поземельных отношений.
6) Начиная с этого момента, повторение и продолжение опытов с коалицией вело лишь к тому, что творческая работа коалиционной власти приостановилась, борьба за демократический мир велась недостаточно энергично, а попытки идти навстречу реальной потребности страны в твердой власти и порядке, не сопровождаясь одновременным удовлетворением жгучих потребностей трудового населения, оставались без успеха и вызывали растущее неудовольствие.
7) Встречая тормозы как справа -- со стороны цензовиков, так и слева -- со стороны анархо-большевистских и анархо-максималистских элементов, здоровая часть социалистической демократии, не исключая и нашей партии, не проявила в трудные моменты достаточной решительности, не взяла вовремя власть в свои руки и оставляла ее до конца в руках ослабленного, обесцвеченного, потерявшего популярность правительства, сделавшегося легкою добычею первого же заговора.
8) Этой нерешительностью и колебаниями сумела широко воспользоваться демагогическая клика, стоящая во главе большевистской партии и увлекшая эту партию на разжигание народного нетерпения и на гражданскую войну накануне самых выборов в Учредительное собрание.
9) Неспособная на созидательную государственную работу, не встречая поддержки у большинства трудового населения России, эта партия вынуждена держаться при помощи грубой силы и все растущего партийного террора; она провозглашает диктатуру города над деревней, сея этим между ними рознь, диктатуру наименее сознательной части солдатства и наиболее взвинченной части пролетариата над городом; она провозгласила власть советов, но за этой ширмой устанавливает свое олигархическое засилие над частью застигнутыми врасплох, частью подтасованными и запугиваемыми советами; в экономической области она живет за счет расточения скудных запасов, оставшихся от прошлого, расстраивая своим неумелым вмешательством всю дальнейшую работу по обеспечению продовольствия; в международной политике она решилась на опасную авантюру сепаратного перемирия и мира, на азартную игру, которая может окончиться тем, что больше всего от войны поплатится оставшаяся без союзников и окруженная со всех сторон врагами Россия.
10) Эта близорукая, отчаянная авантюристская политика, увеличивая развал и разруху всей страны, дезорганизуя фронт и тыл и тем питая будущую контрреволюцию, находит себе достойное завершение в открытом походе против верховного правительства -- Учредительного собрания, в стремлении искусственно создать борьбу между советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и Учредительным собранием, подготовляя разгон последнего и тем самым -- продление своей партийной тирании над страною.
11) В этих условиях Партия социалистов-революционеров громче, чем когда-либо, должна провозгласить лозунг "Вся власть Учредительному собранию", одновременно подчеркивая, что призвание Советов -- руководить идейно-политической жизнью масс и стоять на страже всех завоеваний революции, в числе которых Учредительное собрание занимает одно из самых важных мест.
12) Партия социалистов-революционеров должна обратить особое внимание на выпрямление политической линии поведения советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, всеми средствами укрепляя их как могучие классовые организации трудящихся и защищая их от покушений контрреволюции.
13) В Учредительном собрании фракция Партии социалистов-революционеров, под контролем ЦК, должна противопоставить большевистскому методу расточения невыполнимых обещаний при пустоте деловой организационной работы противоположную тактику серьезного и глубокого законодательного творчества, чуждающегося оппортунистически компромиссных грехопадений. На первую очередь при этом должны быть поставлены вопросы о мире, о земле, о контроле над производством и о переустройстве Российской республики на федеративных началах, ставя в связь всю социальную политику с предстоящей задачей демобилизации промышленности и армии.
14) Фракция Партии социалистов-революционеров в Учредительном собрании должна учесть как доказанную опытом неприемлемость коалиции направо, так и узкофракционную непримиримость большевистской партии слева; и потому она не имеет иного выхода, как в ряде детально разработанных конкретных законопроектов последовательно и неуклонно развивать партийную программу переустройства России вне соображений о предварительном обеспечении большинства для проведения своих законопроектов путем переговоров и компромиссов с другими партиями, не сходя в то же время со своей принципиальной позиции отстаивания единства социалистического фронта.
15) Как фракция социалистов-революционеров в Учредительном собрании, так и ЦК в своей деятельности должны руководиться признанием очередною задачей партии: консолидацию ее сил, выпрямление, путем нелицеприятной самокритики, линии ее политического поведения, очищения ее от вторгшихся в нее чужеродных элементов и восстановления ее единства и демократической дисциплины на основе тактики, строго выдержанной в духе партийного понимания природы и заданий русской революции.
16) Партия обязана приложить всю свою энергию для того, чтобы сосредоточить вокруг охраны всех прав Учредительного собрания достаточные организационные силы, чтобы, в случае надобности, принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа, откуда бы оно ни исходило и какими бы лозунгами ни прикрывалось.
17) При этом партия должна постоянно иметь в виду необходимость быть готовой к отпору контрреволюционным попыткам, подготовляемым эксцессами большевистского режима.
Таким образом, из 170 с лишним имевших право голоса делегатов съезда нашлось только восемь сторонников правого руководства, восторжествовавшего во второй половине 1917 г. в высших партийных сферах и вызывавшего конфликт между ними и общепризнанным идейным лидером партии. Это было беспримерное по своей полноте крушение всей политики кругов, еще недавно претендовавших на право говорить от лица партии и ее именем запрещать высказывание суждений -- оказавшихся как раз адекватным выражением партийного умонастроения и партийной воли.
Недаром открывавший съезд пользовавшийся всеобщим признанием член ЦК Раков, проводя параллель между этим съездом и предыдущим, под аплодисменты всего зала заявил: "На III съезде удалось сохранить единство, но оно оказалось непрочным -- в самые критические моменты ряды партии разрывались и справа и слева. Дальше так продолжаться не может".
Всеми голосованиями своими с первого и до последнего дня съезд ясно показал, на какой платформе и под каким руководством он единственно лишь и представляет себе партийное единство. Его настроение проявилось более чем отчетливо в первый же день, когда председателем его большинством всех голосов при 11 воздержавшихся был избран В.М. Чернов, а товарищами председателя Ракитников, Русанов (левые) и Лихач174 (неопределенный).
Закончившие съезд выборы ЦК были не менее красноречивы. Кандидатуры Керенского, из-за провала которого на III съезде происходила целая буря, на сей раз никто не решился даже выставить. В ЦК нового состава из прежнего не попали ни Авксентьев, ни Фондаминский, ни Руднев, ни Архангельский, ни Фирсов-Розенблюм, на даже Гуревич и Минор. Только Гоц, Гендельман и Зензинов избегли избирательной гильотины. Партия хотела дать им жесткий урок, но не хотела дать им отставку в "чистую".
Все это произошло несмотря на то, что на IV съезде почти не было прежнего крайнего левого крыла. Из партийных левых раскольников, руководимых Натансоном и Спиридоновой175, имевших свою сепаратную всероссийскую конференцию, на общепартийный съезд удалось попасть только И. Штейнбергу176 и В. Трутовскому177. Они огласили там резкую резолюцию, приглашающую всех подлинных революционеров уйти со съезда. К ним присоединились и покинули съезд, однако, всего 7 делегатов. (Такие видные представители исконного левого крыла, как Коган-Бернштейн и Евгения Ратнер, резко отмежевались от раскольников, попавших под влияние большевиков и утративших подлинный эсеровский дух.) Левый курс съезда был резко противобольшевистским курсом.
Как уже было указано выше, одновременно с общепартийным съездом заседал Всероссийский съезд крестьянских советов. Он был собран, однако, не Исполнительным комитетом, избранным на предыдущем, первом всероссийским съезде, а некоей самочинной организацией. Исполнительный комитет вздумал по вопросу об организации II съезда собрать чрезвычайную конференцию; конференция эта распалась на "правых" и "левых"; "левые", вставшие на точку зрения признания октябрьского переворота и советской власти, принялись одними собственными силами, с устранением Исполнительного комитета, собирать съезд. Фактическая сила, имевшаяся в руках Совета народных комиссаров, была на их стороне. Правым ничего не оставалось, как протестовать и все же идти на находящийся в чужих руках съезд, в расчете на то, что крестьяне -- народ упорный и переделать себя никому не дадут. Расчет этот оправдался, но не вполне. В нем не была учтена возможность для "левого блока" (большевиков, левых эсеров, максималистов и анархистов) наводнить съезд делегатами так называемых "крестьянских секций" фронта, тыловых гарнизонов, флота и т. д. 1 декабря оказалось, что при 489 приехавших крестьян-делегатов с мест явилось 294 армейских депутата, часто с весьма сомнительными "полномочиями" (вплоть до анекдотического "полномочия" на поездку ради приобретения для окопов граммофона, тоже открывшего предъявителю двери заседаний съезда). Таким образом, кроме специального Совета солдатских депутатов, солдаты оказались вторично представлены в Крестьянском совете; и так как они съехались ранее, чем крестьяне от сохи (шла самодемобилизация армии, и солдаты, захватывая подвижной состав, "кстати" заезжали похозяйничать на съезде), сразу же обнаружилось, что солдатская часть съезда, благодарная большевикам за прекращение войны, валом валит к "левому" пробольшевистскому и несоветскому вектору, тогда как крестьяне в большинстве своем питают к большевикам органическое недоверие, но так как крестьянам со всех концов России съехаться гораздо труднее и они тяжелее на подъем, чем спешащие покинуть фронт солдаты, то на первых заседаниях съезда перевес был у левого блока, хотя и небольшой. При выборах временного президиума кандидатка большевиков и их союзников, левая эсерка Спиридонова прошла 269 голосами против 230, поданных за В.М. Чернова; при проверке голосования выходом в разные двери было особенно отчетливо преобладание среди "спиридонцев" серых шинелей и такое же преобладание среди "черновцев" мужицких поддевок. Однако солдатчина была давно почти вся налицо, а мужики продолжали прибывать, и соотношение сил изменяться. Когда на съезд прибыл "сам" председатель Совета народных комиссаров Ленин, поднялись крики, что съезд еще не решил вопроса, признает ли он СНК законной властью или нет, а потому выслушивать председателя не может. Не будучи уверен в результатах голосования, не желая идти на риск, а в то же время сильно надеясь на суггестию178 ленинской речи179, левый блок сделал попытку: Ленин взошел на кафедру и получил слово не как председатель Совнаркома, а как член съезда, представитель его большевистской фракции. Всячески стараясь выставить СНК истинно народным, демократическим правительством, Ленин сделал промах и заявил, что, не в пример безответственному и самодовлеющему Временному правительству, Совнарком отчитывается перед Советами и, если советский съезд, вроде происходящего, вынесет ему вотум недоверия, -- он уйдет в отставку180. Этим промахом поспешил воспользоваться Чернов и в язвительной ответной речи пригласил крестьян немедленно воспользоваться любезным приглашением Ленина, показать ему, много ли доверия имеют они к захватнической власти: фракция социалистов-революционеров дает для этого случай, внеся соответственную резолюцию против СНК, за Учредительное собрание. Действительно, депутатом-солдатом Бейлиным тотчас же была внесена от имени эсеровской фракции съезда такая резолюция, и она прошла большинством 360 голосов против 321. Левая часть съезда пришла в крайнее возбуждение: ее вождя только что "поймали на слове", и теперь было равно скандально отступиться от данного слова и удержать власть или сдержать его, но отступиться от власти. Большевики, разумеется, предпочли первое второму.
В это самое время в составе рабоче-солдатского ВЦИК резолюция, одобряющая действия СНК по отношению к Учредительному собранию (в том числе аресты его членов, объявление кадетов врагами народа и исключение их из Учредительного собрания) прошла всего лишь 150 голосами против 104, при 22 воздержавшихся; но в ЦИК отсутствовали представители эсеро-меньшевистского блока, демонстративно удалившегося со II рабоче-солдатского съезда и бойкотировавшего ВЦИК; если бы не это, Совнарком мог бы получить вотум недоверия разом "в обеих палатах" советского государства. Теперь же можно было опираться на одну из двух против другой: на "верхнюю палату", рабоче-солдатскую, против "нижней палаты", крестьянской.
Как бы то ни было, но, взволнованные неожиданным провалом на съезде, большевики попробовали на следующий день поправить свои дела, пустив в ход помпезное, фейерверочное красноречие Л. Троцкого181. На их беду появление Троцкого перед крестьянами совпало с опубликованием в газетах одной из его речей, где он грозил всем врагам советской власти "изобретенной еще во время великой французской революции182 машинкой, укорачивающей человека ровно на длину головы" 183. Под свежим впечатлением этой речи, увидев ее автора на трибуне, половина залы внезапно и стихийно разразилась бурей негодования. Даже видавший всякие виды Троцкий, бледный, как полотно, покинул трибуну под сплошной гул возгласов: "насильник, палач, кровавый убийца". Президиум, будучи не в силах справиться с этим взрывом массового гнева, не нашел другого выхода, как удалиться вместе с Троцким и другой половиной съезда, в особую залу, где он держал свой доклад. Таким образом, съезд распался на две части; их пробовали потом несколько раз соединить, но они немедленно, иногда по самому незначительному поводу, приводившему к бурным схваткам и хаосу, снова распадались. Между тем крестьяне-делегаты из дальних губерний продолжали подъезжать и немедленно присоединяли свои подписи под резолюцию в пользу Учредительного собрания и против Совнаркома. Между тем предстоял выбор постоянного президиума съезда вместо временного, и перевыбор Спиридоновой становился все более и более сомнительным. Нервность обеих сторон росла. Наконец, по поводу одного из сравнительно малозначительных инцидентов Спиридонова неожиданно заявила, что президиум слагает свои полномочия. Этим единый съезд и был оборван. Около половины делегатов, возглавляемые Спиридоновой, двинулись торжественной процессией прямо в Смольный, где им был оказан президиумом ВЦИКа и Совнаркомом не менее торжественный прием: символически демонстрировалось рабоче-крестьянско-солдатское единство. Другая, большая половина удалилась в старое помещение Крестьянского ВЦИКа, откуда она некоторое время спустя и была выдворена специальным отрядом красногвардейцев. В то же время и по всей России прокатывалась волна разгона крестьянских съездов и советов, которые не давали большевистским властям прибрать себя к рукам.
Таковы были условия, в которых ПСР получила от IV съезда новое руководство в лице избранного по принципу большой однородности ЦК.
ЦК нового состава досталось от прежнего тяжелое наследство. Партия, начавшая революционную эпоху в качестве "властительницы дум" страны, вознесенная на самый гребень поднимающейся революционной волны, к концу года оказалась сброшенной вниз, потерпевшей поражение, сбитой с позиций, разъеденной разногласиями, лишенной внутренней спайки и внешней дисциплины. Вся пресса во многих местах была закрыта, партийные помещения захвачены или разгромлены, многие ее деятели в бегах. Она жила явным образом накануне потери легального существования, накануне ухода в "подполье".
Оклеветанная перед революционной улицей, с трудом очищавшая себя от обвинений в союзе с буржуазией против авангарда рабочего движения, она в то же время не избегла ненависти вчерашних "союзников поневоле", тяготившихся этим союзом и порою втайне твердивших "чем хуже, тем лучше", а потому предпочитавших оргию полного большевистского торжества победе умеренного "конструктивного социализма".
Такова была атмосфера, в которой начиналась работа высоко поднявшегося в глазах партии "героического ЦК IV съезда", давшего "двенадцать смертников" всемирно известного Московского процесса 1922 года184.
Заседание 8 декабря по содержанию своему было сплошь "организационным".
О политической ориентировке нового состава ЦК можно судить по результатам выборов в бюро (президиум) ЦК и в редакцию центрального органа "Дело народа". В первое были единогласно избраны Чернов и Раков, и девятью голосами Ракитникова и Гендельман (три левых и один, последний, умеренно правый), во вторую -- "единогласно" В.М. Чернов, девятью голосами Русанов и Ракитников и семью голосами Зензинов (три левых и четвертый, последний -- "присоединившийся" из бывших правых).
Под впечатлением прежних, под конец совершенно малолюдных и занятых повседневной деловой "вермишелью", заседаний ЦК, был установлен восьмичленный минимум для законности заседания; беспорядочность и загруженность прежних заседаний, на которых "все заведовали всем", он устранил правильным распределением отдельных функций между членами, со специальной ответственностью каждого за вверенную ему область дел и вопросов; кандидаты в ЦК были уравнены с членами в смысле обязанностей, то есть привлечены к непосредственной ответственной работе; во избежание прежних, то чуть не ежедневных, то надолго прерывающихся заседаний ЦК, была введена правильная их периодичность.
Словом, новый ЦК с самого начала предстал перед партией как орган упорядоченный, в котором чувствуется твердая организующая рука.
С другой стороны, ЦК с самого начала выработал стройный и целостный "план кампании". Одним из наилучших средств борьбы против большевизма он признал массовую всеобщую забастовку. Особая комиссия в составе Е. Ратнер, И. Тетеркина (левые), Н.Н. Иванова185 (промежуточный) и Ельяшевича186 (умеренно-правый), получила поручение выяснить путем тщательного обследования настроения в рабочих кварталах вопрос о том, когда объявление такой забастовки окажется своевременным.
В связи с этим на следующем заседании, 12 декабря, было решено довести до сведения всех товарищей, что "ЦК в данный момент считает совершенно недопустимым в борьбе с большевиками такие средства, как террор".
Левое большинство ЦК находило, что, хотя большевистская диктатура и является по своим приемам не менее абсолютистской и деспотической, чем царское самодержавие, но, в отличие от последнего, она имеет опору в известной части революционно настроенной рабочей массы; что торжество большевизма обусловлено в значительной мере ошибками, слабостью и нерешительностью партий умеренного "центрового" социализма и полной социалистической и революционной несостоятельностью его правого крыла; что поэтому нужно время для того, чтобы выпрямление линии поведения умеренно социалистических партий и выдержанность их перехода на позицию углубленной систематической критики большевистских экспериментов реабилитировали их в глазах населения; нужно время и для того, чтобы перед населением ощутительно, воочию предстали темные стороны большевистского плана, или, вернее, большевистской бесплановости, с ее преобладанием разрушительных, деструктивных начал над созидательными, конструктивными; словом, необходим органический, серьезный процесс отрезвления пролетариата и разочарования его в широковещательных, но дутых обещаниях коммунистической партии.
Следует отметить в том же постановлении, что довести об этом "до сведения всех товарищей" решено было через бюро фракции Учредительного собрания и что одновременно с этим было решено "поручить особой комиссии обследовать работу тех товарищей, которые заняты организацией обороны Учредительного собрания".
Под этим кроется начало будущего расхождения между ЦК и руководящим (по крайней мере, в первое время) ядром фракции Учредительного собрания. ЦК, как мы уже видели, был избран на партийном съезде, подведшем итоги конечному провалу правого, близкого к Керенскому, руководства: он был результатом сдвига партии налево. Состав же фракции Учредительного собрания был предопределен характером местных списков, составленных в эпоху наибольшей силы правого руководства, под значительным его давлением, в особенности кандидаты, "ведущие" списки и назначаемые комиссией по выборам при ЦК, дали солидный контингент руководящих право-ориентированных сил. В этом лежал зародыш антагонизма, во весь свой рост представшего позднее. В начале был дан лишь первый намек на него. Все внимание фракции, естественно, было занято вопросом "быть или не быть", вопросом о защите самого существования Учредительного собрания от диктаторской власти большевистской партии. Однобокое сосредоточение на нем внимания порождало близорукий взгляд на задачу защиты Учредительного собрания, как на задачу чисто силовую -- взгляд узко-механический. Для ЦК, наоборот, защита Учредительного собрания была лишь частностью, этапом на сложном и длительном пути преодоления большевизма, на путях изживания его массами. Фанатики идеи -- во что бы то ни стало отстоять Учредительное собрание от его роспуска, от его разгона большевиками -- бывали склонны смотреть на победу большевизма как на результат заговорщеского искусства, как на умелую аранжировку внезапно массами. Фанатики идеи -- во что бы то ни стало отстоять Учредительное собрание от его роспуска, от его разгона большевиками -- бывали склонны смотреть на победу большевизма как на результат заговорщического искусства, как на умелую аранжировку внезапно, в тиши приготовленного coup d'tat. Они склонны были игнорировать то, что было в большевистском восхождении органического, почвенного. Низводя его до степени чрезвычайно ловко организованного, удачного по внезапности своей налета заговорщиков на государственную власть, они, естественно, приходили к идее столь же поверхностного "контрналета", которым все разрешается и все ставится на свое место.
Вопрос об углубленной работе по отрезвлению масс "правым активистам" казался вопросом несвоевременным, заслоняющим, ко вреду для дела, настоящий вопрос, единственно реальный: как отбиться от разгона Учредительного собрания? Среди правых активистов, возглавленных С.С. Масловым, Б. Соколовым187 и другими, была замечена большая слабость к элементам уже совершенно авантюристским, группировавшимся вокруг некоего Семенова-Васильева188, и решившим, не мудрствуя лукаво, заняться просто истреблением крупных большевистских деятелей поодиночке. Против этих элементов и было направлено данное постановление ЦК. Это не помешало Семенову-Васильеву впоследствии, сидя в тюрьме и "принеся повинную" большевикам, сыграть прямо провокационную роль и обвинить именно ЦК в подстрекательстве к противобольшевистскому политическому террору. На его предательско-клеветнических показаниях был в 1922 г. инсценирован грандиозный процесс двенадцати членов ЦК, которым вменялись в вину и покушения на жизнь советских деятелей, и попытки ограбления казенных и частных денег, и союз с савинковско-белогвардейскими заговорщиками, и т. п. авантюристические деяния -- все то, что возбуждало в свое время законную тревогу ЦК, заставило его обследовать деятельность некоторых ретивых не по разуму защитников Учредительного собрания и принять специальную резолюцию, запрещающую террористические акты против большевиков189.
Новый эсеровский ЦК пришел к соглашению с социал-демократами меньшевиками о том, чтобы не прекращать избирательной кампании, но направить ее в несколько иное русло. Если Петроградский совет запретил досрочный отзыв и перевыборы своих депутатов, то можно пригласить фабрики и заводы избрать представителей на особую чрезвычайную беспартийную "рабочую конференцию". Таким образом создавалось учреждение, фактически параллельное Совету, но имеющее значительно высший моральный вес ввиду свежести своих полномочий, в отличие от устаревших, искусственно сохраняемых и вообще сильно "подмоченных" полномочий Совета.
Рабочая конференция приковала к себе внимание всего рабочего Петрограда. Фабрики и заводы один за другим присоединялись к ней и избирали в нее своих представителей. Она превращалась в самый оживленный "рабочий парламент". Ей шла на руку тактика большевиков преподносить Совету готовые партийные решения или даже просто ставить его перед fait accompli190, гильотинировать дебаты и в "скорострельном" порядке получать на все свои действия санкцию задним числом. Рабочая конференция подвергла подробному обсуждению и критике с социалистической точки зрения все декреты СНК и в противовес им разрабатывала позитивную программу социальных реформ, свободную от необузданного экспериментаторства и утопизма. Обсуждала она и международную политику большевистской диктатуры с ее попыткой "выскочить из войны" путем сепаратного мира, который, согласно ее уверениям, должен, однако, оказаться миром вполне демократическим, справедливым и потому равно почетным для обеих сторон191. Свою программу рабочая конференция предполагала передать в качестве петиции Учредительному собранию, права которого на полноту власти она отстаивала всемерно и безоговорочно.
ЦК левонастроенного IV съезда избрал линию поведения, равно далекую и от правого активизма и от правого пессимизма. Вместо заговорщически-террористических действий, он посылал людей партии в массы. Зная, что если большевизм захватил власть путем солдатского "пронунциаменто"192, то удерживает ее он все-таки сочувствием взволнованных и доведенных до точки революционного кипения рабочих, он главным средством борьбы против большевиков избрал именно обратное отвоевание массовых рабочих симпатий. Он развивал лихорадочную агитацию за отзыв фабриками и заводами тех своих депутатов в Совете, которые голосовали за самые дикие и жестокие акты диктатуры. И его агитация имела успех. Все чаще и чаще стали происходить отозвания и перевыборы таких депутатов. Дело дошло до того, что большевики серьезно стали опасаться за свое господство в Петербургском совете. Чтобы остановить таяние своего большинства, они вынуждены были на крайнюю меру: на запрет досрочного отзыва, на запрет частных перевыборов -- под тем предлогом, что в скором времени они готовят всеобщие и единовременные перевыборы Петербургского совета.
Отсюда возникла новая форма движения, история которого еще ждет своего исследователя и бытописателя.
Таковы были методы, которыми ЦК думал отстаивать дело Учредительного собрания. В неразрывной логической связи с ними стояло и еще одно постановление ЦК, которое не встретило отклика в настроении руководящих кругов фракции Учредительного собрания. Оно гласило, что хотя "центром партийной работы должна быть усиленная агитация в пользу Учредительного собрания", однако же "форсировать созыв Учредительного собрания исключительными мерами нет нужды: необходимо дождаться более решительных и определенных результатов внешней и внутренней политики СНК". Резолюция эта была принята после доклада В.М. Чернова, развившего следующую аргументацию.
"Запоздание с Учредительным собранием является одною из самых главных ошибок "февральской" фазы революции193. Мы были правы, все время требуя скорейшего его созыва. Откладывание по принципиально-юридическим соображениям всех важных проблем до Учредительного собрания, вместе с откладыванием его созыва, было в руках буржуазных партий главным рычагом для взрывания изнутри всей нашей практической программы. Оно дало большевикам один из их главных козырей: возможность заявить, будто своим восстанием они решили прекратить комедию с вечным откладыванием Учредительного собрания, за которою стоит тайное намерение сорвать его созыв. Теперь роли меняются. Получив в свои руки власть, большевики были бы рады забыть об Учредительном собрании, о своей подотчетности ему, о возможной сдаче власти новому правительству, вышедшему из лона Учредительного собрания. Видя это, многие члены Учредительного собрания поддаются соблазну действовать как можно более резко наперекор большевикам и добиться созыва Учредительного собрания во что бы то ни стало в фиксированный ранее срок. Но, во-первых, это невозможно фактически. Якобы в интересах скорейшего созыва Учредительного собрания большевики начали гражданскую войну, которая на местах означает смуту и беспорядки, кое-где вызвавшие запоздание с выборами, а кое-где и совсем уничтожение возможности провести их. Да и выбранным депутатам, особенно из отдаленных мест, зачастую трудно добраться до столицы -- особенно это относится к охваченной пожаром и немецким нашествием Украине194. При таких условиях полного состава Учредительного собрания сразу не добьешься, а неполнота состава будет подрывать его авторитетность и облегчит оспаривание его решений. Перескочить через эти трудности, добиваясь созыва какого бы то ни было Учредительного собрания, только в срок, было бы неразумным.
Да это и не нужно. На сей раз одиум за запоздание с Учредительным собранием падет на самих большевиков, и пусть они с этим распутываются, как хотят. По всей вероятности они будут действовать сами против себя, стараясь отсрочить момент, когда им придется стать с Учредительным собранием лицом к лицу. Им было бы выгоднее "ловить момент": они будто бы уже заключили "мир по телеграфу"; в принципе центральные империи якобы согласились на демократический мир без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народностей; на фронте достигается перемирие "повзводно и поротно": солдаты самотеком валят домой, их встречают осчастливленные жены, матери, отцы, дети, родные. Этот медовый месяц не может быть долговечным. Немцы, конечно, не аннексируют, не "самоопределят" в свою пользу Прибалтику, Польшу, а может быть и Финляндию, откажутся от контрибуций, но потребуют возмещения военных затрат или что-нибудь в этом роде, потребуют договора, обеспечивающего снабжение голодающей Германии впредь до ее победы на Западном фронте. Тогда произойдет кризис переговоров, который кончится для большевиков более или менее катастрофически. Собранное в этот момент Учредительной собрание станет силой, на которую устремятся все взгляды. То же и в других вопросах. Декреты большевиков сейчас даруют населению не только мир, но и хлеб, и землю, и молочные реки с кисельными берегами, и луну обещают снять с небес. Все это кончится тем, что за землю пойдет в деревнях междоусобная война с дрекольем, фабрики остановятся, продовольствия не будет, его штыками придется выковыривать из деревни. В этот момент собранное Учредительное собрание станет необходимым для всех посредником, примирителем, якорем спасения. Форсировать же созыв Учредительного собрания -- это значило бы начать поединок между ним и большевистскими диктаторами в самый невыгодный момент, когда еще не отзвучал в сердцах отголосок самых широковещательных посулов и самых фантастических ожиданий и надежд. Нам нужно не форсировать боя, а предоставить времени работать на нас, тем временем подпиливая тот сук, на котором держится диктатура, -- наивную доверчивость обманутых масс. Сейчас за большевиков -- инерция долго сдерживаемой и прорвавшейся через все плотины революции. Пробовать силой остановить ее стихию немыслимо, дразнить же ее отдельными террористическими выходками, как предлагают правые активисты, просто безрассудно. Это не значит, что не настанет момента, когда потребуются все возможные средства и способы борьбы. Это значит лишь, что его нельзя назначить по произволу, перескакивая через естественный, органически идущий процесс отрезвления и гневного разочарования масс. Поэтому и форсировать открытие Учредительного собрания сейчас значило бы только сыграть на руку большевикам".
Руководящая группа социал-революционной фракции Учредительного собрания была настроена иначе. Ее сторонники на этот раз гордились своею непримиримостью и строгой логической последовательностью в "неприятии" большевистской диктатуры. "Мы уже по одному тому не можем, не имеем права откладывать дня созыва, что этим мы продолжаем срок существования большевистского правительства", -- говорили они. "Кроме того, если мы считаем это правительство незаконным, то именно срок открытия, назначенный Временным правительством, должен иметь для нас обязательную силу, и заставить соблюсти его значит принудить СНК склониться перед законною властью, несмотря на то, что ему удалось ее низвергнуть. Если Учредительное собрание долго не сможет собраться, несмотря на то, что почти повсеместно выборы закончены, то нам грозит опасность, что страна свыкнется с мыслью о его недееспособности. Сложные и запутанные разъяснения об органичности и почвенности большевизма, о необходимости длительного и углубленного процесса духовного его изживания массами только запутывают дело и затемняют тот простой и несомненный факт, что большевики -- это удачливые налетчики и похитители власти, что они -- политические авантюристы и бандиты, с которыми ни на минуту нельзя считаться как с правительством -- хотя бы только правительством de facto195. Наши принципы требуют, чтобы мы абсолютно с ним не считались и совершенно игнорировали его существование".
Пользуясь своею автономией, фракция постановила -- в законный срок всем наличным депутатам собраться в Таврический дворец196 и попытаться открыть там хотя бы прелиминарное заседание197, чтобы сосчитать силы и определить, много ли не хватает для того, чтобы начать регулярные работы. Члены ЦК, все имевшие, между прочим, депутатские мандаты, но по заваленности работою редко появлявшиеся на ежедневных предварительных заседаниях фракции, решили подчиниться фракционной дисциплине. После народного митинга перед зданием Петербургской городской думы, украсившей весь город плакатами "Вся власть Учредительному собранию!", толпа с В.М. Черновым во главе двинулась к Таврическому дворцу, плотно окружив его со всех сторон. Латышская воинская часть198, занимавшая дворец, побраталась с толпой, и Таврический дворец очутился в руках собравшихся депутатов. По внешности это была победа, но победа без победоносных последствий. Собравшиеся единогласно избрали Временным президентом В.М. Чернова. Большевистские и левоэсеровские депутаты отсутствовали. Подсчет собравшихся показал немногим более трети всего числа избранных в Учредительное собрание членов. Стало ясно, что открытие правомочного Собрания невозможно, и депутаты разошлись, предположительно наметив новый срок открытия.
Но этот опыт только показал большевикам, в чем слабые стороны их позиции. Он показал, что если допустить членов Учредительного собрания во главе демонстрирующих толп беспрепятственно прийти к Таврическому дворцу, то последний может легко сделаться их боевой твердыней, так как даже такие надежные части, как латышские стрелки, могут поколебаться и не устоять против стихии массовой заразы, торжественно поднимающей на щит избранников всенародного голосования. Опыт с открытием Учредительного собрания в назначенный Временным правительством срок раскрыл перед большевиками карты игры противника. Отныне нельзя более было рассчитывать застигнуть большевиков при открытии Учредительного собрания врасплох. Напротив, большевики теперь были предупреждены. Когда подошел срок открытия Учредительного собрания, то у большевиков оказалась выработана детальнейшая диспозиция. По дорогам, ведущим к Таврическому дворцу от всех районов, были расположены в засадах отборные боевые ударные отряды из наиболее надежных армейских, матросских и красногвардейских частей, вооруженных с ног до головы винтовками, револьверами и ручными гранатами; на крышах некоторых домов, господствовавших над окрестностью, были расположены пулеметы. Приказ был дан безусловный: ни одна колонна демонстрантов, чего бы это ни стоило, не должна быть допущена до Таврического дворца. Не полагаясь еще, однако, на все эти предосторожности, большевики заменили расположенную в Таврическом дворце латышскую стрелковую часть матросами флотского экипажа, составленного из бывшего дисциплинарного морского батальона, которые считались готовыми на все. Начальство над этой "охраной Учредительного собрания", как официально она называлась, было вверено "стихийному" анархисту Железнякову199, который участвовал когда-то в захвате дачи Дурново, в налете на типографию газеты "Русская воля"200, вызывающе отказывался подчиниться требованиям Совета и отстреливался от вооруженного отряда, посланного Временным правительством восстановить порядок.
Невинная "репетиция" того, как должно появиться на свет властное Учредительное собрание, таким образом, пошла только на пользу большевикам. Дальнейшие события в общих и главных своих чертах общеизвестны. В день открытия Учредительного собрания улицы Петрограда в целом ряде мест были обагрены кровью безоружных участников многочисленных рабоче-солдатских демонстраций. На безоружности демонстрантов ЦК особенно настаивал, чтобы не дать случайными нервозными выходками отдельных молодых людей как бы законного повода для расстрела демонстрантов. Но ударные большевистские отряды обошлись и без повода. ЦК не исключал возможности и такого оборота событий, но он рассчитывал, что в этом случае возмущение и негодование охватит те части гарнизона, в которых большевикам не удалось вытравить уважения к воле большинства народа, выраженной путем всеобщей подачи голосов. Такие части в Петрограде были, прежде всего в лице Семеновского, Павловского и Измайловского полков, которым выпала почетная роль инициаторов присоединения к народу во время февральской революции. И эти части приняли резолюции в пользу Учредительного собрания, но для вооруженного выступления в его пользу требовали присоединения расположенного в Петрограде броневого дивизиона, без которого их выступление могло кончиться лишь кровавой междоусобицей с большевистски настроенными полками без серьезных шансов на победу. Броневой дивизион, в котором социалисты-революционеры с членами ЦК во главе успели проделать серьезную агитационную работу, был готов вывести бронированные автомобили на улицу и эскортировать демонстрантов; но утром оказалось, что все машины были ночью захвачены и мобилизированы большевистскими рабочими ремонтных мастерских. Таким образом, этот последний шанс был выбит из рук защитников Учредительного собрания. И члены его, собравшиеся в Таврическом дворце, увидели, что оно превратилось в "парламент в участке", и подобранная большевиками публика трибун, и формальная "охрана" здания представляли собою полчище вооруженных людей, готовых при первом знаке кинуться и беспощадно расправиться с "Собранием", осмеливающимся выступить против СНК. Потребовались величайшее хладнокровие, выдержка и самодисциплина, чтобы, сохраняя достоинство Учредительного собрания, провести заседание без катастрофы и в основных вопросах момента -- о войне и мире, о земле и о форме правления -- отчетливо и недвусмысленно сформулировать позицию эсеровского Учредительного собрания в противовес позиции большевистского Совнаркома.
Выше уже говорилось, что ЦК считал ошибочным форсирование открытия Учредительного собрания. Но во фракции, пользовавшейся организационной автономией, преобладающая группа относилась к настроению ЦК весьма настороженно и даже недоверчиво. Разница в оценке степени органичности большевистской победы сказывалась здесь весьма чувствительно. И после ненужной "репетиции" созыва Учредительного собрания разногласие между ЦК и бюро фракции продолжало чувствоваться. ЦК, отмечая в рядах большевиков и левых социалистов-революционеров продолжающуюся неуверенность и готовность отсрочить дальше решительную встречу с Учредительным собранием, предлагал воспользоваться этим и выжидать дальнейшего развития событий, в особенности же событий на фронте, где германское командование после торжественного согласия вести переговоры о мире "без аннексий и контрибуций" впервые начало выпускать свои когти. Но бюро фракции заявило, что такая выжидательная тактика неосуществима: съехавшиеся в Петроград члены Учредительного собрания, будучи обречены на бездействие, неминуемо начнут деморализоваться, и возможно даже, что, теряя веру в самый созыв Собрания, начнут по одиночке разъезжаться по домам.
Когда после затянувшегося на всю ночь до утра первого заседания Учредительного собрания СНК объявил о его роспуске и здание Таврического дворца было занято вооруженной силой с пулеметами и легкой артиллерией, в эсеровской фракции Учредительного собрания опять не оказалось должного единодушия. Группа членов ЦК и их единомышленников внесли через В.М. Чернова предложение воспользоваться переданным через члена партии А. Высоцкого201 приглашением рабочих огромного Семянниковского завода202 и перенести дальнейшие заседания Учредительного собрания в его стены, демонстративно заявив, что Учредительное собрание не признает за Совнаркомом права роспуска, а отдает себя под защиту пролетарского Петрограда. Предложение это, однако, было отвергнуто. Одни из его противников указывали на то, что в Неву из Кронштадта введена и поставлена в близости от этого завода канонерская лодка и переселение Учредительного собрания на Семянниковской завод кончится лишь его обстрелом и множеством бесполезных жертв, а Учредительное собрание не в праве подводить рабочих под расстрел, если у него нет средств их защитить. Другие находили, что если даже большевики и не решатся на бомбардировку целого завода, то положение в его стенах Учредительного собрания, за решениями которого нет принудительной силы, способной проводить их в жизнь, окажется двусмысленным и бесславным: Учредительное собрание окажется простой "говорильней". Большевики будут его игнорировать и, сохраняя в своих руках власть в городе, не допустят даже никаких газетных отчетов о "незаконных" заседаниях распущенного собрания; и ему придется волей-неволей угаснуть в такой лишенной резонанса атмосфере, что после этого оно уже не воскреснет.
Эти аргументы не убедили внесших предложение, но подействовали на бесхарактерную середину или "болото". Собрание в стенах большого завода было отвергнуто большинством. А между тем настроение рабочих кварталов было для него действительно на редкость благоприятно. Это было доказано состоявшейся 9 января грандиозной похоронной процессией жертв большевистских расстрелов в день открытия Учредительного собрания. Она превратилось в массовую демонстрацию неслыханных размеров, напоминавшую о первых демонстрациях "медового месяца" февральской революции. Перед несчетным числом участников траурного шествия не устояли и почтительно склонялись даже большевистские отряды, поначалу как будто готовые продолжить дело своих предшественников. Этот благоприятный момент был упущен.
Результатом всего происшедшего было то, что ЦК ПСР вынужден был вскоре эвакуироваться в Москву следом за эвакуацией туда СНК203. Но так как большевистский угар в Москве был не меньше петроградского, а отрезвление от него шло даже еще медленнее, то во фракции Учредительного собрания вскоре стало пользоваться почти всеобщим признанием убеждение, что в столицах дело Учредительного собрания пока нужно считать проигранным бесповоротно; остается искать где-то еще на территориях России место, которое бы пригласило Учредительное собрание к себе и оказало бы ему защиту. Одно такое приглашение, однако, приходилось отвергнуть; то было предложение Донского казачьего круга204 с Калединым205 во главе. Керенский также в свое время вел очень серьезные переговоры с казачьими кругами, но должен был их прервать. Несколько позднее стало известно, что верхи казачества преследовали при этом свои тайные цели и планы, рассчитывая воспользоваться Керенским лишь политикански как орудием или, точнее говоря, как мнимодемократическим прикрытием. Была перехвачена и опубликована часть ленты переговоров по прямому проводу людей из петроградского всеказачьего Центрального совета с фронтовыми представителями казачества; этим последним рекомендовалось из казачьего центра быть с Керенским осторожнее ("не связывать судеб родного Дона с этим проходимцем"), но взять его в свои руки, как "наживку для ловли известного сорта рыбы". Не иную цель имели руководящие казачьи круги, предлагая свое гостеприимство на Дону и Учредительному собранию. Пойти на такую двусмысленную роль члены Учредительного собрания, разумеется, не могли. ЦК ПСР отправил эмиссаров на Украину, для обследования, не следует ли переехать на ее территорию, вступив в боевой союз с представителями украинского федерализма206. Однако оказалось, что Украина стоит накануне германской оккупации, ибо она в таком резком конфликте с московским большевизмом, что ей представляется единственный выход в сепаратном от большевиков мире с центральными империями, в отдельном сговоре с ними, в ориентации на вооруженную германскую помощь против большевиков. При таких условиях сговор с украинскими "самостийниками" оказывался для Учредительного собрания невозможным. Последовательно отвергнув столицы, Дон и Украину как исходные пункты борьбы за Учредительное собрание, то есть центр и юго-запад, приходилось обратить свои взоры на север и восток.
Так естественно и стала складываться идея о переселении Учредительного собрания в Урало-Поволжскую область. Дальнейшие события только укрепили эту новую "ориентацию". Кризис переговоров Совнаркома с немцами, попытка задержаться на переходном состоянии "ни мира, ни войны", германское наступление на Петроград, капитуляция Совнаркома, постыдный мир207, распад коалиционного Совнаркома, выход из него левых эсеров208, разлад в рядах самой большевистской партии209, -- все эти события укрепляли в с[оциал]-р[еволюционных] рядах непримиримую оппозицию большевистской диктатуре и готовность при первой возможности поднять против нее знамя восстания. Но, рассматривая Совнарком после Брестского мира и водворения в Москве Мирбаха210 почти как немецкую экспозитуру, защитники Учредительного собрания предполагали, что рано или поздно восстание против большевиков натолкнется на вооруженные немецкие силы, что оно приведет к восстановлению Восточного фронта мировой войны. А рассматривая эту проблему с чисто стратегической точки зрения, приходилось считаться с возможностью распространения немецкой оккупации на Центральную Россию и, следовательно, с перенесением операционной базы в Поволжье. То же самое Поволжье предуказывалось партии социалистов-революционеров и тем обстоятельством, что с Поволжья началась и в Поволжье с давних пор пользовалась наибольшим успехом партийная работа в крестьянстве: в Поволжье одна губерния за другою давала при выборах в Учредительное собрание полную победу эсеровским спискам, часто отдавая партии от 80 до 100 % всех мандатов; наконец, в Поволжье прежде всего началась в крестьянской среде психологическая реакция против занесенного в деревню выходцами с фронта увлечения большевизмом и привела к первым противобольшевистским крестьянским восстаниям211.
Переселение ЦК в Москву имело в виду приблизить его организационно к периферийным губерниям Европейской России, тем более что все указывало на тенденцию гражданской войны приблизиться по форме своей к осаде большевистского центра России ее объединенными окраинами.
В Петрограде Центральным Комитетом была оставлена небольшая арьергардная группа, так называемый "Петроградский коллектив ЦК", с временными задачами по преимуществу ликвидационного характера. Явно назревавшая гражданская война, само собою понятно, должна была завершить уже начавшееся оттеснение партии репрессиями большевистской диктатуры в "подполье". Приходилось прибегнуть к соответственному организационному "сворачиванию" партии, ликвидации ее большой легальной типографии и мобилизации партийного имущества, еще не захваченного большевиками, то есть превращению его в деньги. Надо было позаботиться также о партийных издательствах, помещениях и складах партийной литературы. С широкого масштаба открытой массовой политической партии надо было успеть заблаговременно перейти к узким масштабам нелегальной партии, охватывающей лишь узкие кадры наиболее активных и ответственных работников, подобно тому, как то было в самые трудные времена царизма. В свете этой ситуации и приходится рассматривать отдельные решения Петроградского коллектива и особой финансово-экономической комиссии, специальных комментариев не требующие. Наконец, имеющаяся в делах расходная смета ЦК дает полное понятие о тогдашнем масштабе работы.
Протоколы кончаются временем, которому можно было бы дать название "кануна борьбы за Учредительное собрание с оружием в руках". В этот период мы видим в отношениях между ЦК и бюро фракции Учредительного собрания зародыши будущего "двоецентрия". В период борьбы за Учредительное собрание это двоецентрие развернулось в явный и открытый антагонизм между левоцентровой линией поведения ЦК и "правой" линией, осью которой является союз со всеми антибольшевистскими элементами, союз, благодаря которому борьба против большевистской диктатуры за демократию перерождается в пособничество правой диктатуре, со сдачею в ее пользу прав последовательной демократии. Но эта эпоха комментируемыми протоколами еще не затрагивается.

Thu, 08 Jan 2015 11:11:03 +0400
Комментарии к протоколам ЦК ПСР 2
Your name